Виталий Забирко 
Тени сна

Забирко Виталий
Тени сна

Виталий Забирко 
ТЕНИ СНА 
"Si amanece; nos Vamos." 
F.Goya. Caprichos, 71. 
"Когда рассветёт, мы уйдём." 
Ф.Гойя. "Капричос", офорт 71. 
Глава первая 
Автостраду почему-то закрыли и пришлось пробираться в объезд. Шоссе было нашпиговано машинами, и как Гюнтер ни старался обогнать огромный желто-зеленый рефрижератор, ему это не удавалось. Стрелка спидометра подрагивала между двадцатью и тридцатью километрами в час, Гюнтер досадливо морщился, давил на клаксон, но ядовито-жёлтая махина продолжала, утробно урча, загораживать пол-шоссе. На подъёмах урчание рефрижератора переходило в истошное завывание, из-под машины вырастало облако сизо-чёрной копоти, и Гюнтеру казалось, что копоть, обволакивая его "бьюик", просачивается сквозь наглухо закрытые стекла и хлопьями оседает на обивку сидений. Он ещё яростнее жал на клаксон, но, похоже, остановить рефрижератор могло только что-либо радикальное, типа залпа из базуки в дизель. Либо светящийся жезл патруля охраны окружающей среды. Просто удивительно, как шофер, зная о внушительной сумме штрафа, рискнул выехать на трассу с неотрегулированным двигателем. 
Как назло ни одного полицейского поста на дороге не было. Лишь когда до поворота на Таунд оставалось километров десять, Гюнтер услышал приближающийся рокот полицейского вертолёта. Он облегчённо вздохнул и оставил клаксон в покое. Но вертолёт, вынырнув из-за деревьев пришоссейной посадки, пересек дорогу точно над рефрижератором, воздушным потоком разметав в клочья копоть, и, не снижая скорости, стал удаляться, низко летя над перепаханным полем. Преследовать рефрижератор он не собирался. Должно быть, случилось что-то из ряда вон выходящее, если полицейский патруль столь явно пренебрёг своими служебными обязанностями. 
Гюнтер недоуменно проводил вертолёт взглядом и увидел над горизонтом в стороне закрытой автострады ещё две оранжевые точки полицейских вертолётов. Тогда он протянул руку к приборному щитку и нажал на кнопку радиоавтосервиса. 
По радиомаяку шла реклама нового компьютера, регулирующего подачу водно-бензиновой эмульсии и способного сэкономить владельцу до сорока процентов горючего. И только минут через пять стали транслировать автодорожную сводку. 
- Вы слушаете радиомаяк автосервиса округа Брюкленд, сообщил усталый голос диктора. - Информация для водителей автотранспорта. Сегодня во втором часу ночи на сто девяносто первом километре автострады Сент-Бург - Штадтфорд произошла крупная автомобильная катастрофа. По предварительным данным столкнулось около двухсот автомашин. Автострада перекрыта от сто восемьдесят шестого километра по двести четвёртый. Водителям автотранспорта, следующим в направлениях Сент-Бурга и Штадтфорда, рекомендуем воспользоваться шоссе под номерами тридцать восемь, сорок два, пятьдесят один, пятьдесят два и пятьдесят три. Шоссе сорок девять, пятьдесят и пятьдесят четыре в настоящий момент перегружены. 
- Насчёт сорок девятого я и сам знаю, - недовольно буркнул Гюнтер. 
Диктор тем временем сообщил сводку погоды, номера наиболее свободных магистралей округа, перечислил удобные стоянки, бензоколонки, мотели. Среди названий мотелей "Охотничьего застолья" не было. Затем по радиомаяку снова пошла реклама, и Гюнтер раздражённо выключил его. 
Наконец показался поворот на Таунд. Гюнтер бросил последний взгляд на горизонт, над которым уже три оранжевые точки вертолётов растаскивали на невидимых тросах какую-то бесформенную массу, и с облегчением свернул на пустынное шоссе, обсаженное ровненькими, одинаково подстриженными акациями. Почувствовав простор, компьютер "бьюика" нарастил скорость, и машина устремитесь к Таунду. Гюнтер разблокировал боковое стекло, и оно, мягко чмокнув из герметичного паза, опустилось. Автоматически отключился кондиционер, ветер ворвался в салон и вымел из машины ощущение осевшей здесь копоти жёлто-зелёного рефрижератора. За первым же поворотом карликовые акации исчезли, аграрный пейзаж по бокам дороги сменился перелесками, каменистыми оврагами, болотцами, шоссе запетляло, а его пустынность ещё раз подтвердила, в какую глухомань Гюнтер направляется. 
На часах было без пятнадцати шесть - на рандеву с клиентом он вроде бы успевал. Чёрт его знает, что за клиент! Кто - неизвестно, встреча точно по времени, с условными фразами, где-то на отшибе... Похоже, что о работе частного детектива клиент имеет представление только по книжечкам из "чёрной серии". 
Ещё совсем недавно - с тех пор, как его мягко "ушли" из политической полиции, и ему пришлось открыть частное сыскное бюро и срочно переквалифицироваться в рядового добропорядочного гражданина - Гюнтер никогда бы не взялся за столь смутное дело. Усвоив на горьком опыте, что честность, из-за которой его и вышибли из политической полиции, не принесёт дивидентов в частном бизнесе, он не брался ни за какие криминальные, а, тем более, политические дела. Только частная жизнь: распутывание любовных интрижек, слежка за неверными мужьями и жёнами, защита великовозрастных чад от дурного влияния и тому подобные дрязги семейных клоак. Он настолько втянулся в размеренную, пустую, обыденную жизнь заурядного мещанина, что в последнее время стал даже ощущать удовлетворение от такого почти животного существования. И сам не заметил, как стал похож на своих клиентов и зажил их жизнью. Вначале Элис пыталась бороться с его перерождением, потом - просто терпела. Но, в конце концов, не выдержала и, забрав сына, ушла к какому-то художнику. 
И только тогда Гюнтер плюнул на своё кажущееся благополучие, полгода ничем не занимался, ждал чего-то и, наконец, дождался. Дела, от которого так и смердело криминалом. Туманного, неясного, одними намёками. Но именно такое дело и нужно было ему сейчас, чтобы забыться, заставить голову работать, а не копаться в чужих постелях. 
Он сразу понял - вот оно, такое дело!, - когда Монтегю после долгого, пустого разговора ни о чём принялся путанно, пряча глаза, навязывать ему клиента. Гюнтер вначале долго отнекивался от туманного предложения, пытаясь выудить из Монтегю хотя бы намёк на суть дела. но Монтегю был только посредником и на самом деле ничего не знал. Поэтому, когда он в очередной раз навис над столом и принялся уговаривать взяться за расследование всё теми же словами и посулами, Гюнтер сделал вид, что сломлен напором его красноречивого косноязычия и, словно нехотя, взял это сырое, даже без тени намёка на то, что оно из себя представляет, дело. Как кота в мешке. Хотя было большое сомнение, что в мешке окажется именно кот. 
Из-за очередного поворота слева от дороги нарастающей серой коробкой показалось приземистое здание мотеля. Гюнтер сбросил скорость, миновал пустовавшую заправочную с сиротливо стоящими под навесом автоматами и ввёл машину во двор мотеля, стилизованного под средневековую корчму. На фасаде рубленым под клинопись шрифтом красовалось название: "Охотничье застолье". 
Прихватив с соседнего сидения дорожную сумку, Гюнтер выбрался из машины и посмотрел на часы. Без пяти шесть. Удивительно, но успел вовремя. Как и хотел клиент. 
Между бетонными плитами, устилавшими двор автокорчмы, росла буйная нестриженная трава, что, вероятно, должно было означать запущенность и приближать воображение странствующих авторыцарей к средневековью, если бы плиты не были тщательно подметены. Слева, в стороне от крыльца, увитого плющём, стоял полосатый автодорожный столбик. На нём, поджав лапы, сидел огромный, чуть ли не с хорошую собаку, чёрный кот в тускло-сером металлическом ошейнике. Повернуть голову в сторону подъехавшей машины он не соизволил. 
"Надеюсь, это не тот самый, которого мне собираются подсунуть в мешке", - подумал Гюнтер, забросил через плечо сумку и, проходя мимо, цыкнул на кота. Кот недобро окинул Гюнтера тяжёлым взглядом зелёных глаз, пренебрежительно фыркнул и величественно отдернулся. Уже открывая дверь. Гюнтер оглянулся и увидел, что с правой подогнутой лапы кота свешивается складной зонтик. Белый, красными цветочками. 
Холл мотеля напоминал харчевню. У длинного, выскобленного до жёлтого блеска стола сидел на табурете охотник. В серой тирольской шляпе, такой же серой замшевой куртке, узких, защитного цвета брюках и заляпанных тиной ботфортах гармошкой. Между колен у него стоял "зинзон" три кольца с тёмным, блестящим жиром прикладом. а на коленях, накрест с ружьем, покоилась трость. 
"Как с картинки", - подумал Гюнтер. Охотник читал газету. Вернее, просто держал в руках согнутую пополам "Нортольд" и смотрел поверх неё на Гюнтера. Ему было лет сорок пять - пятьдесят, впрочем, может и больше - сухопарость мужчин скрадывает возраст. Две глубокие вертикальные складам на щеках придавали лицу надменное, немного брезгливое выражение, подчёркивая длинный унылый нос. Глубоко посаженными, до колючести прозрачными глазами, он буквально вперился в фигуру Гюнтера. 
Гюнтер поморщился. Взгляд охотника вызывал неприятное ощущение, будто его царапают, отбирая пробу на профпригодность. Ещё тот клиент! 
Лениво окинув взглядом сумрачное помещение, Гюнтер вздохнул и неторопливо бросил: 
- Да. Пожалуй, это на самом деле форпост для странствующих, страждущих, голодных и немытых... Добрый вечер. 
Откуда-то сбоку из-за конторки приподнялся толстенький, лысенький, лоснящийся портье. Он одёрнул засаленную жилетку на мятой рубашке с черно-блестящими нарукавниками и поверх круглых с толстыми линзами очков уставился на Гюнтера. Его глаза навыкате имели ту же сферическую поверхность, что и стекла очков, и от этого казалось, что у портье четыре глаза. Только стеклянные сияли просветлённой оптикой, а настоящие были подёрнуты мутной поволокой. 
- Угодно остановиться? - спросил он и наклонил голову, будто давая удостовериться, что волоски на его розовой макушке всё-таки есть. Длинные, белесые, в катастрофически минимальном количестве они прилипли к блестящей коже и были похожи на нарисованные. 
- Угодно. - Гюнтер подошёл к конторке и достал кредитную карточку. - Номер попрошу с ванной... Хоть, по идее, у вас здесь постоялый двор, но, я надеюсь, мне не придется мыться в лохани? Ну, и само собой - ужин. На ужин мне... 
- Ванн у нас нет, - промямлил портье, раскрывая огромную затасканную книгу приезжих. Видно, банковская компьютерная сеть ещё не охватила эту глушь. - Есть душ. Общий. 
Гюнтер чуть приподнял брови. 
- Это как - женско-мужской? - съязвил он. 
Портье исподлобья глянул на Гюнтера, засопел - он, очевидно, не любил шутников, - но, промолчав, принялся усердно скрипеть шариковым гусиным пером. Надо полагать, что фирма, выпускающая перья, гарантировала натуральность скрипа. Для полного сходства с клерком начала века портье не хватало только козырька на резинке и чернильницы, но зато на маленьком вздёрнутом носу выступила соответствующая ретрообстановке испарина. 
Сзади, не торопясь, бросили газету на стол, она зашуршала; заскрипел, освобождаясь от тяжести, табурет; приклад ружья, а затем палка, стукнули о пол, и охотник, гулко ступая ботфортами, начал подниматься по скрипучей винтовой лестнице. Портье перестал писать и проводил его индиферентным взглядом. 
- Это кто? - спросил Гюнтер, когда охотник скрылся за поворотом. 
Портье вздрогнул. Муть в глазах моментально растаяла. Он пожевал губами. 
- Да так... Охотник из Таунда. 
- Кстати, о Таунде, - заметил Гюнтер. - Вы ведь здешний? 
- Ну? - насторожился портье. 
- Вы можете порекомендовать в городе хорошую гостиницу? С ванной? 
Пауза затянулась. Портье поднял выше очки и сквозь линзы неодобряюще посмотрел на Гюнтера. Подумав, словно взвесив что-то, он медленно, с расстановкой произнёс: 
- Там только одна гостиница... 
Затем снова склонился над конторкой. Кончив писать, достал ключ и протянул Гюнтеру. 
- Комната номер шесть, второй этаж. Если всё же надумаете воспользоваться душем, спуститесь на первый. 
Гюнтер подбросил ключ в руке. 
- А как насчёт ужина? 
Портье сонно моргнул, возвращаясь в прострацию. 
- Сейчас в вашем номере горничная. Закажите ей, - равнодушно сообщил он. - Ключ от машины оставите? Забрать вещи. 
- Не стоит. Я пробуду у вас только ночь. 
Портье пожал плечами. Гюнтер взял ключ, кивнул и пошёл к лестнице. Уже на ступеньках он вдруг вспомнил о чёрном коте на столбике у крыльца и остановился. 
- Кхм... - обратился он к портье. - Скажите, а ваш кот на цепи, это что - визитная карточка мотеля, или оригинальная реклама галантерейных изделий? 
- К-какой... кот? - поперхнулся портье. Его лицо и розовая лысина вдруг стали бледно-жёлтыми; глаза и пальцы забегали по конторке. 
- Чёрный. С зонтиком, - немного ошеломлённо ответил Гюнтер. Такой реакции он не ожидал. 
Фигура портье съёжилась, осела, словно расплылась за конторкой. 
- Где? - Вопрос прозвучал сдавленно и бесцветно. 
Гюнтер повёл головой в сторону двери. 
- Шутите, - не повернув головы, проговорил портье. - Никого там нет... 
Гюнтер удивлённо поднял брови. 
- Так уж и нет? 
Он пересек холл и распахнул дверь. Чёрного кота с металлическим ошейником действительно не было. Автодорожного столбика тоже... Он обернулся. Портье сидел в той же позе и даже не сделал попытки посмотреть в дверь. Он печально уставился куда-то сквозь холл. 
Гюнтер шумно выдохнул, мотнул головой и пошёл к винтовой лестнице. Уже на втором этаже он подумал, что неплохо было бы, стоя у открытой двери, сказать: "Ну вот же он!" - и посмотреть на реакцию портье. Все мы умны на лестнице... 
В номере он застал маленькую шустренькую прислугу в тёмно-синем мини-платье и белоснежном передничке. Спиной к двери, наклонившись над кроватью, она споро заправляла постель. Гюнтер кашлянул, но девушка и не подумала обратить на него внимание. Тогда он прислонился к двери и стал изучать узор ажурных колготок. Это оказалось более действенным средством, чем покашливание. 
Девушка подняла голову и, продолжая взбивать постель, спросила: 
- Вы не могли бы быть так любезны и сообщить мне, что тридцатисемилетний, несомненно опытный мужчина может найти нового в женских ногах? 
"Ого! - поразился Гюнтер. - Однако, служба информации здесь поставлена на широкую ногу! Когда же это портье успел сообщить ей мои анкетные данные?" 
- Это инстинкт,- усмехнулся Гюнтер. - По-вашему, в тридцать семь лет мужчина уже должен быть импотентом? 
Девушка выпрямилась и уныло улыбнулась. 
- Отпускник,- констатировала она. - Ещё один... - Она достала из кармашка передника блокнот и карандаш. 
- Что есть-то будете? 
Гюнтер разочарованно вздохнул. 
- Ну, скажем, для начала... 
- Мяса нет, - сурово предупредила горничная. - Сегодня у нас вегетарианский день. 
- Послушайте, в этом заведении у всей прислуги такая скверная привычка - перебивать постояльцев? 
Девушка демонстративно возвела глаза к потолку. 
- Я так понял, - хмыкнул Гюнтер, - что меня здесь будут кормить тем, что есть. Итак, что у нас на ужин? 
- Бушедорский салат и жареный картофель в сметане с петрушкой, - скороговоркой отрапортовала она. 
- Негусто, - вздохнул Гюнтер. - А на десерт мне, пожалуйста, рюмку ликёра и... вас. 
Она сделала вид, что хочет смутиться, но это ей не удалось. Тогда, гордо вскинув огромные приклеенные ресницы, она надменно отчеканила: - Людоедство у нас не практикуется, - и проследовала мимо него в коридор. 
- Между прочим, - заявила она оттуда, - опытные тридцатисемилетние мужчины поступают не так! 
И, независимо вихляя бедрами, поплыла к лестнице. 
Гюнтер скорчил гримасу, громко сказал вслед: - Брысь! - но это не произвело никакого впечатления. Пожав плечами, он закрыл дверь и принялся переодеваться. 
Вместо махрового халата в стенном шкафу висел синтетический, неприятно царапающий кожу. То ли зелёный, в крупную диагональную красную клетку, то ли красный, зелёными ромбами. Шлёпанцы у кровати явно кроились на сказочных джиннов - с загнутыми носками и без задников. Гюнтер переоделся, посмотрел в зеркало и нашёл, что ему, пожалуй, не хватает лишь чалмы с кривым полумесяцем и огромного тяжеловесного кольца в нос - как у арабских ифритов. 
Душевая встретила его сиянием необычно сухих стен и пола. Воздух был такой же, как и в коридоре, - здесь давно никто не купался. Гюнтер провёл пальцем по кафелю. Даже не холодный. Не слишком ли безлюдно в корчме? Он повесил полотенце и осторожно, чтобы не забрызгаться, включил душ. Вода с клёкотом понеслась по трубе, и Гюнтер едва успел отскочить, как она, чихнув, с шумом, паром и ржавчиной выплеснулась на пол. Тогда он прислонился к стене и стал ждать. 
Минут через десять в душевую вошёл охотник в пурпурном халате чёрными драконами. В руках он сжимал трость, и Гюнтер с сарказмом подумал, что под широкими складками халата вполне мог скрываться и "зинзон". Интересно, на каком плече - на левом, или на правом? 
Мельком глянув на Гюнтера, охотник аккуратно прикрыл дверь и пробормотал: 
- Проклятая гостиница - кабинки сделать не догадались... 
- Вы ошибаетесь. Это не гостиница, а постоялый двор, - поддержал Гюнтер. 
Охотник повернулся и посмотрел на него. Немного дольше, чем следовало. 
- Вы нездешний? - спросил он. 
- Из Брюкленда. 
- Приехали поохотиться? - Охотник безнадёжно махнул рукой. - Зря. Только убьёте время. Болота тут гнилые, дичь на них не живёт. 
- Спасибо за информацию. То же самое мне говорил приятель он был здесь неделю назад. Но я не охотиться. 
Охотник брезгливо поморщился. 
- Неделю назад? - переспросил он. - Вы имеете ввиду поросшего шерстью и страшно потеющего толстяка? Так вот, о здешних болотах он не имеет ни малейшего представления, хотя постоянно и таскал с собой допотопный дробовик. По-моему, он приезжал сюда не охотиться, а пить со всеми на брудершафт и рассказывать пошленькие истории о молоденьких продавщицах в своей бакалейной лавке где-то под Брюклендом. 
Гюнтер улыбнулся. Портрет Монтегю был исчерпывающ. 
- Да, вы угадали. Это был Эвар Монтегю - владелец бакалейной лавки и штата молоденьких продавщиц на Атавийском шоссе. 
Охотник замер, сжав в руках палку. - Подойдите ближе, сказал он, глядя почему-то на пол. - Ещё. Вот так. Вы согласны? 
- Я приехал. 
Охотник ждал. 
- Вам нужна расписка? 
- Никаких бумажек, - резко сказал охотник. - Я верю Монтегю. 
- Очень приятно. Я так и передам это поросшему шерстью и страшно потеющему толстяку, когда он захочет выпить со мной на брудершафт. Но мне - мне, понимаете? - этого мало. Я хочу знать, что из себя представляет ваше дело. А там - посмотрим. 
Охотника перекосило. Надменность ещё больше проступила на его лице; и без того колючие глаза превратились в жгучие буравчики. 
- Хорошо, - процедил он. - По словам Монтегю, вы человек порядочный... Вам предстоит найти трёх грудных детей, похищенных из родильного покоя. 
- Киднеппинг? 
- Нет! - повысил голос охотник. - Выкупа никто не требует! 
- Тогда причём здесь частный сыск? - пожал плечами Гюнтер. - Это дело полиции... 
- Полиция этим занимается, - поморщился охотник. - Но толку... Прошло три месяца, и я уверен, что и через три года они будут на том же месте. 
- Откуда такой пессимизм? 
- Сами поймёте, когда проживёте в городе хотя бы неделю. Страх. Местная полиция боится. Здесь нужен посторонний человек. 
Гюнтер снова пожал плечами. 
- Они могут пригласить сотрудника из другого округа. 
- Возможно, - согласился охотник. - Но я хочу провести собственное расследование. 
- Вы имеете какое-то отношение к детям? 
В глазах охотника что-то дрогнуло. 
- Да. Один из них - мой незаконнорождённый сын. 
Гюнтер сочувственно склонил голову. 
- А почему же всё-таки полиция боится этого дела? - спросил он. 
Охотник вдруг резко выпрямился, побледнел и, судорожно вцепившись в трость, завертел головой. С минуту он прислушивался, по-птичьи моргая, затем переспросил: 
- Что? 
Гюнтер тоже прислушался, но шум душа забивал все звуки. 
- Чего, или кого именно боятся полицейские? - Я уже говорил вам, - раздражённо бросил охотник, - поживёте в городе, узнаете. - Щека его дёрнулась. - Кстати, категорически запрещаю вам вести какие-либо записи. Если хоть один человек узнает, с какой целью вы находитесь в Таунде, я не дам за вашу жизнь и пфеннига. Никакой психологической игры в детектива и преступника не будет. Вас просто сразу же уберут, даже не предупредив... 
- Может, мы всё-таки перейдём к делу? - оборвал Гюнтер. 
Охотник одарил его долгим взглядом. 
- Всё, чем я располагаю, - наконец проговорил он, - находится у меня в номере в портфеле. Дверь я оставлю открытой, портфель будет стоять на стуле. Вы его откроете, тут же, не отходя от стула, ознакомитесь с документами, положите на место и уйдёте. Повторяю, никаких записей... 
Сквозь шум льющейся воды из-за двери донеслось неясное царапанье. На миг охотник застыл с открытым ртом, но тут же, сорвав с трости набалдашник, резко повернулся к двери. Гюнтер мгновенно сориентировался и бросился вперёд. 
За дверью никого не было. Только в конце коридора у самой винтовой лестницы ленивой трусцой стучал когтями по полу черный пушистый кот. 
Гюнтер прикрыл дверь и обернулся. Набалдашник трости уже возвратился на прежнее место. Нет, не стилет скрывался в трости, или что-либо подобное. Палка была настоящей, цельной, только конец был остро заточен аккуратной четырёхгранной пирамидкой. 
- Нервы. - сказал Гюнтер. - Никого там нет... 
И застыл. Точно такую же фразу произнёс недавно портье. 
Охотник рукой поманил его к себе. 
"Чего они все здесь так боятся? - подумал Гюнтер. - Прямо-таки мотель неврастеников, начиная с портье и заканчивая, очевидно, единственным постояльцем". 
- Я даю вам семь дней, - шёпотом проговорил охотник. Неделю. Если за это время ничего не выясните, то молча, никому ничего не говоря, уезжайте домой. 
Он достал из кармана халата свёрток. 
- Здесь аванс - двадцать процентов, - пистолет и ключ от портфеля. 
- Вы полагаете, что у частного сыщика нет разрешения на ношение оружия? - съязвил Гюнтер. 
Охотник внимательно посмотрел на него. 
- Вашим оружием в Таунде можно пугать разве что ворон, категорично заявил он. - И ещё одно: вы меня не знаете. Если понадобится, я вас сам найду. 
- Если в а м понадобится? 
Охотник смерил его холодным взглядом. 
- Да, если мне. 
Он повернулся, чтобы уйти. 
- Вы забыли об амортизационных расходах. 
- А это только в случае удачи. Представите мне счёт, и я его оплачу. 
- Надеюсь, что в следующий раз мы обойдёмся без условных фраз, вроде "форпоста для страждущих и немытых"? - бросил ему в спину Гюнтер. 
Пурпурный халат драконами замер на пороге. 
- Нет-нет, благодарю, я человек уже не молодой и стесняюсь показывать своё бренное тело. Так что вы мойтесь, а я уж потом, - проговорил он от двери и вышел. 
Гюнтер пожал плечами и, наконец, позволил себе посмотреть на пол. Нечто подобное он и ожидал увидеть - не зря же охотник разговаривал с ним о деле только в центре душевой. Вокруг того места, где они беседовали, чуть заметной на белом кафеле меловой чертой был нарисован круг. Гюнтер хмыкнул, стащил с себя халат и шагнул под душ. 
Возвратившись в номер, он развернул свёрток. Три аккуратные пачки в банковских упаковках, миниатюрный дамский пистолет "грета" (ну, если его "магнум" - пугать ворон, то этот против кого?) и никелированный ключик. 
"За неделю шесть тысяч евромарок... А, если расследование пройдёт успешно, то тридцать, - прикинул Гюнтер - Не многовато ли?" 
В дверь постучали. 
- Минутку! - попросил Гюнтер, но ждать его не стали. Голос горничной сообщил, что ужин будет через полчаса, и тут же, удаляясь, зацокали каблучки. 
Он расстегнул сумку, достал небольшой плоский, компьютер, и опустил его во внутренний карман. Затем подумал и добавил к нему идентификатор, с виду похожий на толстую авторучку. Немного помедлил, прислушиваясь у двери, и только тогда вышел. 
Коридор встретил его пустотой и пылью гобеленов, настоятельно, но безуспешно пытающихся уверить постояльцев в древности мотеля. Такая унылая безвкусная декорация могла вызвать только улыбку. Слишком многого не хватало коридору для хотя бы подобия готики - высоты потолков, теряющихся во мраке, извечной замковой сырости, ниш, из сумеречной тени которых высвечивали бы мощи святых и воронёные воинские доспехи, гулкого эха шагов, таинственных шорохов, скрипов, - и поэтому никак не верилось, что за побитыми молью гобеленами кроме мышей и пауков могли бродить стенающие привидения, бряцающие костьми и цепями. 
Гюнтер направился к лестнице, миновал было номер охотника и тут, изобразив на лице удивление, остановился. Дверь в номер была приоткрыта. Он бросил взгляд вдоль коридора и вошёл, осторожно, чтобы не щёлкнул замок, прикрыв дверь. 
"Прямо как в дешёвом детективе", - поморщился он. 
Посреди комнаты сиденьем ко входу стоял обещанный стул с жёлтым, крокодиловой кожи, портфелем. Вокруг стула на хорошо натёртом паркетном полу жирной меловой чертой с крошками был наведен круг. А на большом никелированном замке портфеля сияла белой краской аккуратная шестиконечная звезда. 
И вот тут-то Гюнтеру стало не по себе. Подобные "штучки" ему были хорошо знакомы по службе в политической полиции. Непроизвольно захотелось отдёрнуть шторы, заглянуть за шкаф, под кровать... И закрыть дверь, просунув в ручку ножку стула, иногда самое простое оказывается самым действенным. Гюнтер с трудом подавил в себе это желание. Кому он нужен? Тем более, МОССАД... Да и политические провокации так не стряпаются - их делают проще, но с расчётом на эффект. А какой может быть эффект от поимки с секретными документами частного детектива, который до этого занимался исключительно "постельными" делами? 
Гюнтер перешагнул через меловую черту и вставил ключ в замок портфеля. Как и ожидалось, ничего не произошло. Ни воя сирены, ни треска двери, взламываемой агентами федеральной безопасности. В портфеле находилась обыкновенная конторская папка с наклейкой без надписи. Гюнтер открыл её, и его брови поползли вверх. В папке были протоколы полицейского участка города Таунда. Ай да охотник! Кто же вы - маг, чародей, или сам прокурор ? Впрочем, в Таунде нет прокуратуры... А было бы весьма интересно, если бы к частному детективу обратился именно прокурор! Но теперь стало ясно - почему охотник так активно возражал против записей, хотя Гюнтер не собирался их делать в любом случае. До чего же отстало делопроизводство в полиции! Словно на дворе девятнадцатый век, и никто не имеет представления об электронной аппаратуре. Смешно, но и в политической полиции к электронным досье относились с предубеждением - в Управлении целый этаж был отведен под архив, доверху забитый аналогичными конторскими папками, и Гюнтер, в своё время копаясь в бумажной пыли и исписывая горы бумаги, чуть не заработал анафилаксию. Разве что в Управлении разведки могли давно забыть о бумаге и конторских папках но и тут у него не было особой уверенности, несмотря на то, что по роду своей бывшей работы в политической полиции ему не раз приходилось контактировать со службами контрразведки. 
Гюнтер достал из кармана компьютер - комп-досье из стандартного набора промышленного шпиона, - выдвинул фоторамку и начал переносить содержимое папки на дисплей, нумеруя каждый лист прежде, чем отправить его в память. 
Он уже заканчивал съёмку, когда услышал в номере жалобное мяуканье. Скосив глаза, он увидел сидящего у меловой черты кота. Того самого, с металлическим ошейником. 
"А вот и представитель федеральной безопасности",- не смог удержаться от улыбки. Напрасно он не заглянул под кровать. Кое-кто там всё-таки прятался. 
Он закончил съёмку, закрыл папку и убрал фоторамку в компьютер. Затем повернулся к коту. Кот сидел на прежнем месте, прикрыв передние лапы подёргивающимся хвостом, и смотрел на Гюнтера, явно ожидая подачки. 
- Вот так-то, киса! - проговорил Гюнтер, пряча комп в карман. 
Кот склонил голову набок, продолжая смотреть на него умильным просящим взглядом. Гюнтер развёл руками, но кота это не удовлетворило. Тогда Гюнтер выставил вперёд ногу, разрешая коту потереться о неё. 
Кот благосклонно отнёсся к такому предложению, но, едва носок туфли коснулся его, он внезапно ощерился и, вцепившись в туфлю когтями, рванул на себя. Рывок был страшен. Гюнтер знал, увлекая за собой стул, и кот, возможно, заволок бы его куда-нибудь под кровать. К счастью, в туфле что-то треснуло, и Гюнтер быстро подобрал ногу. Кот еще больше рассвирепел, раздулся вздыбившейся шерстью и прыгнул вперед. Но не долетел. Словно кто-то невидимый поймал его, скомкал и швырнул на пол, причём настолько резко и неожиданно, что кот, вопреки известной кошачьей изворотливости, шлёпнулся на спину. Впрочем, он тут жe вскочил и разъярено уставился на Гюнтера. С минуту его фосфоресцирующие глаза источали бешенство, затем он фыркнул, отвернулся, брезгливо дёрнул лапой и, пробежав по комнате, вспрыгнул на стол, откуда махнул в открытую форточку. 
Гюнтер с трудом стряхнул оцепенение и перевел дух. Ну и котик! Котик... Котище, с навыками каратэ. Он сел, морщась от боли, подтянул под себя ногу и осмотрел туфлю. Замшевый верх и каучуковая подошва (хорошо, что не кожаная или пластиковая - лежать бы ему сейчас где-нибудь под кроватью с перегрызенным горлом) были продраны насквозь. Коготочки... Счастье, что пальцы не задеты - но за растяжение связок в ступне Гюнтер ручался. 
Он принялся растирать ногу, но тут его взгляд упал на меловую черту, и Гюнтер застыл, уставившись на неё. Перед глазами, как в замедленной киносъёмке, на него снова прыгал кот: вытянутое в струну атакующее тело хищника неумолимо надвигалось, затем вдруг сминалось, распластываясь по невидимой преграде, и плашмя опрокидывалось рядом с нарисованным кругом... 
"Только мистики мне здесь не хватало!" - разозлился Гюнтер и резко встал. 
Боль в ступне согнула пополам, и он, едва не потеряв равновесие, схватился за опрокинутый стул. Застыв в неудобной позе, переждал, пока боль не утихла. Затем осторожно поднял стул и сел. Сидя, попробовал ступать на ногу. Ничего, терпимо. 
"Придется покупать новые туфли, - некстати подумал он. Вот тебе и привидения за пыльными гобеленами..." 
В номере было тихо, спокойно и как-то аномально уютно. Будто ничего не случилось. Равнодушие вещей к происшествию всегда поражает человека и кажется противоестественным. Такая же глухая, ватная тишина стояла и во всей гостинице. Только в ушах всё ещё звенело от перенапряжения. 
Нет. теперь он так просто отсюда не уйдёт. Слишком много тайн. Охотник без имени, кот с ошейником, бледнолицый портье... Гюнтер поймал себя на мысли, что альбиносы всегда кажутся немного испуганными, но здешний портье уж как-то чересчур... 
Он нагнулся, взял портфель и положил себе на колени. Затем снова достал из кармана комп-досье, извлек идентификатор и, соединив приборы гибким шнуром, стал снимать с ручки портфеля отпечатки пальцев. Отпечатки принадлежали двоим, и по одним комп сразу же выдал ориентировку: "Гюнтер Шлей, тридцать семь лет, частный детектив, Брюкленд". На другие отпечатки Гюнтер не задумываясь ввёл в компьютер информацию: "Охотник из Таунда". На картонной папке и листах дела были отпечатки ещё одного человека. Этого третьего Гюнтер, немного подумав, занёс в комп-досье как "вероятного полицейского инспектора из Таунда". Формулировку можно будет уточнить потом. 
Закончив, он хотел отсоединить идентификатор и спрятать в карман, но передумал. Отставил портфель в сторону, опустился на колени и на всякий случай снял с паркета отпечатки лап кота. В том месте, где кот упал на спину, идентификатор уловил слабый запах животного, и Гюнтер зафиксировал и его. Только тогда он отсоединил идентификатор, но работа на этом не закончилась. Из обшлага рукава он извлек несколько "клопов" - минимикрофонов-иголок, - настроил их на работу и стал растыкивать по вещам охотника, педантично занося номер каждого микрофона в комп-досье. Первого "клопа" он вогнал в ручку портфеля, второго - под металлический зажим картонной папки, третьего - гибкого, пластикового - в плечико пиджака охотника, висевшего в шкафу, и, Наконец, четвёртого внедрил в пористый каблук одной из туфель, стоявших на подставке для обуви. Вот теперь, кажется, всё. 
Внимательным взглядом окинув комнату, пододвинул стул на прежнее место и поставил на него портфель. Подумал, не забыл ли чего-нибудь, и опустил в память компа собранную информацию. И, иронически посмотрев на драную туфлю, зашифровал вывод из памяти словами: "Дело о коте в мешке". 
У двери Гюнтер ещё раз обвёл комнату взглядом и вышел, оставив дверь, как она и была до его посещения, приоткрытой. Прихрамывая, вернулся в свой номер и первым делом достал из сумки приёмник и включил запись по четырём каналам, соответствующим расставленным микрофонам. Затем переложил всю аппаратуру из карманов в сумку и переобулся в гостиничные шлёпанцы. В обуви без задников хромота не так заметна. 
Когда Гюнтер осторожно, придерживаясь за перила, уже спускался по лестнице на первый этаж, то чуть не столкнулся с горничной. Она смерила его холодным взглядом, повернулась и застрочила каблучками вниз. Ступени даже не заскрипели, а дико завизжали; лестница заходила ходуном, словно собираясь вот-вот обрушиться. 
"Картофель остыл, пропитался сметаной и стал мягким, - понял Гюнтер. - Одна надежда на бушедорский салат..." 
Гостиная неожиданно встретила его глубокой подвальной темнотой. И только присмотревшись, он понял, что окна снаружи закрыты ставнями. Ужин прошёл уныло, чопорно, что абсолютно не вязалось с кабацкой обстановкой гостиной, - в полном молчании и тишине, если не считать перестука столовых приборов. Канделябр с двумя свечами освещал стол ровно настолько, чтобы можно было различить блюда; колеблющееся пламя свечей должно было создавать всё ту же готическую таинственность, от которой Гюнтера уже воротило. Тоской и беспросветной скукой веяло от такой ретроатмосферы. Она выглядела настолько ненатурально, что создавалось впечатление плоских театральных декораций: начни вдруг под потолком метаться летучая мышь, или в углу копошиться и сверкать глазами тот самый чёрный кот - в них не поверилось бы. 
Против ожидания, бушедорский салат оказался вполне приличным, чего нельзя было сказать о бенедектине - ординарном, самой низкой категории, обычно применяемом домохозяйками при изготовлении тортов. Гюнтер постарался поскорее закончить ужин, кивком попрощался с охотником, сдержанно поблагодарил горничную, выполнявшую роль официантки, и поднялся к себе в номер. 
Глава вторая 
Встав с рассветом, Гюнтер выпил заказанную с вечера чашку какао, расплатился, отклонил предложение портье заправить автомашину и покинул "Охотничье застолье". Над дорогой висел холодный утренний туман, выползший из болота; шины "бьюика" характерно шипели по сырому от росы асфальту, но вскоре перешли на деловой бесшумный ход - шоссе взбиралось на холм, и туман остался в низине. 
Ведя машину по пустынному шоссе, Гюнтер пытался мысленно составить хоть какое-то подобие целостной картины предложенного ему дела, но ничего не получалось. Досье, на изучение которого он вчера потратил часа три после ужина, представляло собой хаотический набор словно наспех надёрганных из дела листов. Половинчатые допросы свидетелей, иногда без начала и конца, иногда без середины; заключение судебно-медицинской экспертизы из явно другого дела о трупе какого-то повешенного с отрезанной после смерти рукой, вскрытой грудной клеткой, извлечённым сердцем и вырванными зубами; и почти ни слова об украденных детях и их родителях. Упоминание пола похищенных детей осталось видимо на листах, которые Гюнтеру почему-то не предоставили, а о родителях были известны только фамилии рожениц. Охотник явно чего-то не договаривал, пытаясь прикрыться сказочкой о своём незаконнорождённом сыне. Какие к чёрту незаконнорождённые дети - в наше время! От этого за километр несло фальшью, как от ретрообстановки мотеля "Охотничье застолье". "Кот" попрежнему оставался в мешке, но от мешка начинало смердеть. 
Шоссе вывело "бьюик" на вершину холма, и оттуда открылся вид на Таунд. Расположенный в низине между окружавшими его холмами, город был подёрнут лёгкой дымкой тумана. Именно тумана, а не смога, - направляясь в Таунд, Гюнтер основательно проштудировал путеводитель и почерпнул из него, что промышленных предприятий в городе практически нет, только небольшая кожевенная фабрика, да знаменитая на весь округ сыроварня, круги сыра которой, с клеймом "Таунд чиз", лежали даже на прилавке бакалейного магазина Монтегю. Остальные предприятия были не выше кустарных промыслов. 
Пока "бьюик" спускался по шоссе к городу, Гюнтер имел достаточно времени, чтобы рассмотреть его, И даже определил точку, с которой была сделана фотография для путеводителя. Таунду давно перевалило за пятьсот лет, однако он, как был, так и остался небольшим и заштатным - население и сейчас не превышало двадцати тысяч человек. Судя по путеводителю, жители Таунда очень гордились древностью города, и по специальному постановлению бургомистрата здесь не разрешалось новых построек. Впрочем. один прецедент всё же имел место. Шестиэтажная коробка современной гостиницы из стекла и бетона, словно в насмешку названная "Старый Таунд", возвышалась над позеленевшими от времени крышами слепленных воедино двух - и трёхэтажных домов у самого въезда в город. Несмотря на активный протест горожан, хроническое безденежье вынудило бургомистрат продать участок земли какому-то предприимчивому дельцу из Сент-Бурга в светлой надежде привлечь удобствами новой гостиницы многочисленных туристов. Однако туристы обманули ожидания бургомистрата и предприимчивого дельца и не спешили в этот богом забытый край, вечно затянутый испарениями гнилых болот. 
Гюнтер перевёл взгляд с гостиницы на центр города, где остроконечной башней возвышалось здание ратуши с огромным, видимым и отсюда, циферблатом старинных часов. Согласно путеводителю, у ратуши располагалась ещё одна гостиница под названием "Корона" - ровесница чуть ли не первых построек Таунда. Интересно, зачем портье и мотеле солгал ему? Или хозяин "Короны" прогорел, не выдержав конкуренции со "Старым Таундом?" Шоссе спускалось с холма, деревья скрыли город, но ненадолго. Ещё один поворот, и над макушками акаций неожиданно близко показались последние два этажа "Старого Таунда". Что-то необычное показалось Гюнтеру в здании гостиницы, но рассмотреть толком он не успел. Точно по центру шоссе на него, ужасающе ревя, разъярённым мастодонтом мчался мотоцикл. Шёл он как на таран, и Гюнтер, не искушая судьбу, вжал "бьюик" в обочину. Будто не заметив встречной машины, мотоцикл впритирку к "бьюику" промчался по осевой, сильно наклонившись вписался в поворот и исчез за деревьями постепенно затихающим рёвом. На крупе "мастодонта" сидело двое в чёрных, искусственной кожи, комбинезонах и таких же одинаковых, белых с красной поперечной полосой шлемах. От сумасшедшей скорости материя комбинезонов слившихся друг с другом седоков даже не трепетала, а застыла мелкой рябью, будто вырезанная из тонированной жести. 
Выругавшись вслед мото-камикадзе, Гюнтер проехал по шоссе ещё немного и свернул на небольшую площадку перед гостиницей. И, присвистнув от удивления, резко затормозил. Портье "Охотничьего застолья" не лгал, в Таунде действительно была только одна гостиница, поскольку то, что Гюнтер увидел перед собой, никак не могло предназначаться для жилья. 
Он вылез из машины и подошёл к зданию. От гостиницы остался фактически один каркас - выщербленные, загаженные разноцветными потёками стены, разбитые стекла окон; кое-где виднелись языки копоти. Но здание пострадало не от пожара. Видел Гюнтер нечто подобное в Брюкленде, когда экстремистская группировка "левые колонны" разгромила здание пацифистской организации. Но одной особенностью гостиница отличалась от разгромленной штаб-квартиры пацифистов. Потеки краски там достигали максимум третьего этажа, а здесь же стены загадили до самого верха. Причём, чем выше, тем больше, а до первого этажа достигли только потёки разбитых выше банок с краской и бутылок чернил. Создавалось впечатление, что гостиницу забрасывали сверху, быть может, с воздуха. 
Гюнтер представил, как экстремисты забрасывают гостиницу камнями и нечистотами с вертолёта, а ещё лучше с тяжёлого бомбардировщика на бреющем полете. Хотя, причём здесь экстремисты и гостиница? Он посмотрел на асфальт. Мусор давно убрали, лишь кое-где виднелись следы краски, а у самого фундамента сквозь асфальт проросла трава. Значит, прошло не меньше месяца. И ещё Гюнтер увидел на асфальте рядом со своей тенью другую, меньше и короче. Кто-то неслышно подошёл сзади и теперь молча стоял за спиной. 
Гюнтер повернулся. Перед ним стоял невысокий плотненький полицейский в хорошо подогнанной, облегающей фигуру форме и почему-то в каске. Сапоги блестели, латунные пуговицы застёгнутого по уставу до подбородка кителя и пряжка ремня сияли. Такое увидишь только в провинции. Служака. Рыжие, коротко подстриженные усы топорщились, маленькие глазки смотрели на Гюнтера неподвижным, проникающим и разоблачающим взглядом. Гюнтер непроизвольно посмотрел за спину полицейского. Мотоцикла, который бы мог оправдать напяленную каску, на дороге не было. 
Полицейский неторопливо козырнул. 
- Попрошу ваши документы. 
Брови Гюнтера ошеломлённо полезли на лоб. Он достал кредитную карточку и протянул полицейскому. 
- Вы полагаете... это моя работа? - кивнул он в сторону разгромленной гостиницы. 
Полицейский снова стрельнул всепроницательным взглядом, промолчал и принялся пристально изучать фотографию Гюнтера, впрессованную в пластик. 
- Порядок есть порядок, гирр Шлей,- проговорил он, возвращая кредитную карточку. 
Гюнтер недоуменно перевёл взгляд с полицейского на гостиницу и обратно. 
- Ну, если вы это называете порядком... 
- С какой целью прибыли в наш город? 
Брови Гюнтера вновь взметнулись. Ему стоило больших усилий сдержаться. 
- С целью отдыха по случаю отпуска,- с каменным лицом съязвил он. 
В колючем взгляде полицейского появилось недоверие. Минуту они молча смотрели друг на друга: полицейский - по-прежнему проникая и разоблачая, а Гюнтер - с услужливостью паяца, готового отвечать на любые вопросы. Чувствовалось, что служаку так и подмывает забрать Гюнтера в участок и там допросить по всей форме. Всех бы он пересажал. 
- В таком случае, - с явным сожалением о несбыточности своей мечты проговорил полицейский, - советую вам проехать к центру города. Там есть гостиница. 
- Спасибо,- кивнул Гюнтер. - Мне тоже показалось, что в "Старом Таунде" остановиться не удастся. Кстати, что здесь произошло? 
Полицейский ещё раз одарил его недоверчивым взглядом из-под каски. Но теперь в его глазах светился параграф устава о неразглашении служебных тайн. 
- Приятного отдыха, - козырнул он, отвернулся и, чуть ли не печатая шаг, стал удаляться за здание гостиницы. 
Гюнтер повертел в руках кредитную карточку, хмыкнул и опустил её в карман. Единственная версия о происшедшем была не совсем реальной. Он представил, как оскорбленные новомодной постройкой, порочащей древность города, истинные патриоты Таунда громят гостиницу. Но, опять же, с вертолёта, что ли? 
Асфальт кончался сразу у гостиницы. Здесь стоял знак "двадцать", и далее шла отполированная брусчатка мостовой, затиснутая в узкий сплошной коридор разновеликих старинных домов. Шины "бьюика" дробно залопотали по брусчатке, машину стало водить из стороны в сторону, и Гюнтер, усмехнувшись, сбросил скорость. Стрелка спидометра не дотягивала до десяти. Интересно, для кого здесь поставили знак "двадцать?" Уж не для "камикадзе" ли на "мастодонтах?" 
Город ещё спал. Только в одном из переулков Гюнтер заметил удаляющегося прохожего в узких клетчатых брюках, длинном чёрном пиджаке с фалдами, цилиндре и с тростью-зонтиком. Да обогнал священника в сутане, что несколько удивило его. В последнее время многие святые отцы предпочитали не только ходить, но и отправлять службу в мирской одежде. 
Центр города выглядел попросторнее. Дома здесь не налезали друг на друга, как на окраине, некоторые стояли особняком, а перед ратушей простиралась обширная площадь, такая же голая, без единого деревца, как и улицы города. В одном углу площади было припарковано штук двадцать автомашин, и Гюнтер поставил свой "бьюик" рядом с ними. 
Вынув из багажника чемодан, он запер дверцу машины и огляделся. Гостиницу увидел сразу - длинное, на всю ширину площади здание слева от ратуши, трёхэтажное, с узкими высокими окнами и широкими карнизами. Над двустворчатой деревянной дверью на витом штыре висело медное, изъеденное зеленью патины изображение короны. Менее древняя, но явно не этого века вывеска над дверью доводила до сведения, что гостиница находится именно здесь. Но больше всего удивило то, что в городе он не увидел ни одной световой рекламы. Ни одной газосветной трубки на вывесках многочисленных магазинов, лавочек, кафе, погребков. Похоже, старину здесь чтили и усиленно блюли. 
Он направился к дверям гостиницы, и тут из почти незаметного переулка на площадь, приглушенно рокоча, выполз оранжевый жук уборочной машины. Гоня перед собой обширный ком пены, машина поползла по площади, оставляя после себя мокрую полосу чистой брусчатки. Гюнтер остановился и с минуту наблюдал за её работой. Даже стоянка автомашин не создавала столь разительного контраста времён. 
Миновав деревянный короб тамбура, Гюнтер открыл внутреннюю дверь гостиницы и услышал мелодичный звон колокольчика. Чистый звук, не стихая, висел в воздухе. Гюнтер задержался, послушал и, уже стоя в фойе, ещё раз открыл и закрыл дверь. Звон колокольчика повторился. 
- Доброе утро. Нравится? 
За стеклянной конторкой сидел ночной портье - молодой человек, светловолосый, аккуратно подстриженный, в лёгких, без оправы - одни дужки и стекла - очках, в тёмном костюме и при галстуке. Свет от настольной лампы со старомодным матерчатым абажуром освещал только небольшой квадрат стола перед ним и раскрытую книгу, от которой он оторвался, чтобы поприветствовать гостя. Портье смотрел на Гюнтера и приветливо улыбался. Улыбка и открытый взгляд сквозь мягко отблёскивающие стекла очков располагали к себе. 
- Нравится,- легко согласился Гюнтер. - Доброе утро. 
- Этому колокольчику сто два года. Он из чистого серебра. Тогда такие ещё делали, - с гордостью сообщил портье. 
Он заложил страницу закладкой, закрыл книгу и отодвинул в сторону. 
- А нашей гостинице более пятисот. 
"Она из настоящего булыжного камня, - продолжил про себя Гюнтер. - Тогда он ещё был". Он вспомнил фасад гостиницы. Судя по архитектуре в столь седую древность здания верилось с трудом. 
- Конечно, она много раз перестраивалась, - словно уловив недоверие гостя продолжал портье. - Непосредственно этому зданию сто восемьдесят семь лет. Его возвели на месте старой деревянной гостиницы, сгоревшей от пожара. Существует нечто вроде легенды, будто гостиницу приказал поджечь принц Уэстский - так сказать, в чисто гигиенических целях. По преданию, когда он остановился здесь, его сильно искусали клопы. Но, к сожалению, документально это не подтверждается. 
Гюнтер поставил на пол чемодан и протянул портье кредитную карточку. 
- Что не подтверждается? Наличие клопов? 
Портье весело хмыкнул. 
- И это тоже. Надолго к нам? 
- Посмотрим, - неопределенно пожал плечами Гюнтер. - Хотя, думаю, несмотря на мою дилетантскую любовь к старине, больше недели я здесь не выдержу. 
- В отпуске? - уточнил портье. 
- Да. 
- Предпочитаете двухкомнатный номер? 
- Достаточно и однокомнатного. Но непременно с ванной. Надеюсь, у вас такие есть? 
- Минутку. 
Портье достал из ящика стола книгу приезжих, полистал. 
- Сразу видно, что вы ночевали в мотеле "Охотничье застолье"... - мимоходом констатировал он. - Вам повезло. Номер двадцать шестой. Такой, какой вы хотите, однокомнатный и с ванной. 
Портье повернулся к доске с ключами, снял с гвоздя нужный и положил на стойку перед Гюнтером. Затем принялся писать в книге приезжих. Банковского компьютера не было и здесь. 
Гюнтер с любопытством посмотрел на ключ. Большой, старинный, с двумя замысловатыми бородками, он сидел на одном кольце с медной, потемневшей от времени грушей. На разграфленной на пронумерованные квадраты доске осталось всего шесть ключей. К удивлению Гюнтера гостиница не пустовала. Он взял ключ и чуть его не выронил. Груша оказалась литой. В кармане не поносишь... 
- Я смотрю, постояльцев у вас предостаточно. 
- Да, - согласился портье, возвращая кредитную карточку. - В этом месяце как никогда. Просто диву даёмся. 
И тогда Гюнтер, добродушно улыбаясь, стараясь придать словам шутливый тон, сказал: 
- Поневоле задумаешься, кто разгромил отель "Старый Таунд". 
Он ожидал увидеть замешательство, услышать невразумительное бубнение, наподобие бормотания портье из "Охотничьего застолья", или просто наткнуться на отчуждённое молчание, как с полицейским на шоссе. Ничего подобного. Портье рассмеялся: 
- "Старый Таунд" обанкротился полгода назад. 
Гюнтер удивлённо поднял брови. Портье определенно нравился ему всё больше и больше. 
- Надо понимать: до того как?.. 
- До того. 
- Тогда зачем было громить? 
Улыбка внезапно исчезла с лица портье, и он внимательно посмотрел в глаза Гюнтеру. 
- Просто жители Таунда очень любят старину и свой город, гирр Шлей, - проговорил он. 
Тут же улыбка вновь заиграла на его губах, а взгляду вернулась приветливость радушного хозяина. 
- Ваш номер угловой, на втором этаже, слева по коридору. Я сейчас позвоню горничной, она приготовит постель. Можете ей заказать завтрак, его доставят из соседнего ресторанчика. Наценка - десять процентов. 
Гюнтеру захотелось расшаркаться, как на аудиенции, - столь вежливо ему дали понять, что разговор окончен. Прямо министр внешних сношений за конторкой портье. Он кивнул и, так и не рискнув опустить ключ в карман, поднял чемодан и направился к лестнице. Спиной он почувствовал, как портье снова пододвинул к себе книгу и раскрыл её. Судя по обложке, книга не относилась к развлекательному чтиву, типа детектива, хорошо разгоняющего сон во время ночного дежурства. Кожаный переплёт, местами поеденный мышами и временем, с практически стёртым серебряным тиснением, из которого Гюнтер скорее разгадал, чем разобрал, изображение креста, - наводил на мысль о монастырских библиотеках, инкунабулах, прикованных к стеллажам пудовыми цепями, монахах-переписчиках и о средневековых наказаниях за порчу или кражу библиотечного имущества, начиная с денежных штрафов и заканчивая отчленением различных частей тела, в том числе и головы. Исходя из состояния книги, портье заслуживал последнего. 
Гостиница действительно оказалась древним сооружением, и портье не обязательно было это уточнять. Без всякой помпезности и откровенной подделки под средневековье - никаких гобеленов, сочащихся сыростью стен и прочих атрибутов. Сплошное дерево целый лес прямых квадратных стоек, торчащие из стен концы балок, перекрытия крест-накрест, дощатый настил полов. Скудный свет редких электрических светильников, отражаясь от потемневшего дерева, создавал загадочный золотистый полумрак, как на картинах старых мастеров. Единственное сходство между мотелем и гостиницей - это скрип ступеней. Но если в мотеле ступени заходились визгом специально высушенного дерева, то здесь они стонали ревматической болью времени. Играя на пристрастии обывателя к старине, хозяин гостиницы заодно экономил на ремонте и электричестве. 
Пройдя по коридору второго этажа мимо многочисленных закутков и небольших коридорчиков перед дверьми номеров, в последней из ниш, как раз напротив своего номера, Гюнтер увидел застеклённый шкаф пожарного крана и висевший рядом огнетушитель. 
"Надо понимать, это вместо рыцарских доспехов, усмехнувшись, подумал он. - Или против ревностных поборников радикальных гигиенических мер. 
Дверь комнаты была приоткрыта, он толкнул её рукой и от неожиданности застыл на пороге. Похоже, то, что он увидел в комнате, грозило стать для него дежурной картинкой местных гостиниц. Спиной к двери, нагнувшись над кроватью, маленькая горничная, копия прислуги из "Охотничьего застолья", заправляла постель. 
Флиртовать почему-то не хотелось, но он всё же осторожно, чтобы не шуметь, поставил чемодан под стенку, а сам, как и в мотеле, прислонился спиной к филёнке и уставился на ноги горничной. Чутьё, конечно, у женщин удивительное. Продолжая заправлять постель, она повернула голову. 
- Нравятся? - спросила она игриво и, подбив подушку к изголовью, плечами поддернула миниплатье так, что оголила практически все колготки. 
Гюнтер окаменел. Горничная оказалась точной копией прислуги из мотеля. Вплоть до голоса и лица. 
Горничная выпрямилась и повернулась, кокетливо прищурив глаза. Но, натолкнувшись на застывший взгляд Гюнтера, сразу потускнела и приняла сугубо деловой вид. В руках вышколенно быстро появились блокнот и ручка. 
- Завтракать будете? 
Гюнтер молча смотрел на горничную. Просто мистика какая-то. Если бы не обстановка номера, можно было предположить, что он по какому-то заколдованному кругу вернулся в мотель. 
- Так вы будете заказывать, или нет? - передернула плечами горничная. Под его взглядом она явно чувствовала себя неуютно. 
Гюнтер встряхнулся, отгоняя наваждение. 
- На завтрак у вас бушедорский салат, не так ли? - полуутвердительно, севшим голосом спросил он. 
Горничная недоуменно повела бровями. 
- Если вы так хотите... 
И вдруг в её глазах заиграли весёлые искорки, и она от души рассмеялась. 
- А я-то думаю, чего он как кукла деревянная? Бушедорский салат!.. Сестричка его в мотеле кормила! 
"Сестричка? - не понял Гюнтер. Какая сестричка? - и тут до него дошло. - Близнецы! Господи, как все просто". 
Он захохотал вместе с горничной. 
- Отшила?! - давясь смехом, воскликнула она. 
От смеха Гюнтер не смог ответить и только махнул рукой. 
- С нее станется... Не ты первый! 
Наконец они перестали смеяться и только весело смотрели друг на друга. 
- Как тебя зовут? - спросил Гюнтер. 
- Линда... - Горничная подмигнула. - Ну, так что будешь заказывать? 
Спасибо, но завтракать здесь я не буду, - все еще улыбаясь проговорил он. - А вот ужинать я хочу в номере... 
Гюнтер склонил голову набок и прищурился. 
- ... С тобой. 
Горничная фыркнула и ловко проскользнула мимо него из номера. И уже там, повернувшись, снова подмигнула и быстро застучала каблучками по коридору. 
- Газеты мне принеси! - бросил вдогонку Гюнтер. 
Так и не дождавшись ответа, он закрыл дверь и осмотрелся. Судя по мебели, ему достались апартаменты принца Уэстского: массивный письменный стол у окна, наполовину задёрнутого тяжёлыми непроницаемыми шторами багрового бархата, два огромных царственных кресла, журнальный столик с витыми ножками, большой резной шкаф, вызывающий почему-то ощущение, что в толще его дубовых стенок усердно трудятся древоточцы. Но наибольшее впечатление производила кровать, занимавшая чуть ли не половину номера, - гигантская, с розовым шёлковым балдахином и свисающими золотыми кистями. 
Первым делом Гюнтер сильнее раздёрнул шторы. Из окна открывался вид на площадь, крышу соседнего дома и переулок, в который прямо под окном вползала, закончив работу, уборочная машина. По мокрой брусчатке площади прогуливалось несколько голубей; один из них нагло топтался на крыше "бьюика". Гюнтер распахнул створки окна, и тотчас с широкого карниза, шумно хлопая крыльями, сорвалась стая голубей. Вспугнутый с "бьюика" голубь оставил на крыше метку помета и спланировал на мостовую. И тут же на противоположном конце площади часы на ратуше стали бить семь утра. 
Гюнтер раскрыл дверцы шкафа и распаковал чемодан. На прикроватной тумбочке он обнаружил плоский блок дистанционного управления телевизором и удивлённо огляделся. Телевизора в номере не было. Повертев в руках блок, нажал кнопку включения и первый канал. Лампочка на блоке загорелась, но больше никакого эффекта не последовало. Тогда Гюнтер взял бритвенные принадлежности и зубную щётку и открыл дверь в ванную комнату. 
Ванная комната оказалась под стать номеру. Изразцовый кафель на стенах и полу, большое, окаймленное бронзовыми завитушками зеркало над широким умывальником и огромное вместилище самой ванны, рассчитанное явно даже не на двоих, а на троих. Два крана головами грифонов наклонились над ванной. Ради любопытства Гюнтер открыл один - пасть грифона разверзлась, и из неё, клекоча паром, хлынула струя воды. 
Раскладывая вещи на полочке под зеркалом, сквозь шум воды Гюнтер услышал из комнаты чей-то мужской голос Немного удивившись, он завернул кран и вышел. Кто-то отодвинул тяжёлую штору, закрывавшую всю стену у окна, открыв висящий на стене сверхплоский метровый экран телевизора. Диктор с экрана вкрадчивым голосом вещал сводку последних новостей. На журнальном столике рядом с блоком управления лежала стопка свежих газет. 
Он усмехнулся и выключил телевизор. След горничной уже простыл, и Гюнтер, оценив оперативность, с которой ему принесли газеты, невольно задумался о ценах в гостинице и о том, что, может быть, аванс, выданный ему охотником, не так уж и велик. Впрочем, в случае удачи он предъявит охотнику счёт за гостиницу. 
Гюнтер взял газеты и сел в кресло. К сожалению, ничего о Таунде в газетах он не нашёл, а местной прессы, похоже, в городе не существовало. Зато во всех газетах были помещены пространные репортажи о катастрофе на автостраде Сент-Бург - Штадтфорд. Писалось, что видимость была прекрасной (светила почти полная луна), загруженность автострады не превышала нормы, приводились странно однообразные показания свидетелей (все как один утверждали, что у них внезапно погасли фары и отказали тормоза). "Глобже" несла по этому поводу какую-то чушь о летающих тарелках, а "Нортольд" приводила показания одного из свидетелей, доставленного после катастрофы в психолечебницу (кстати, оказавшегося жителем Таунда), о том, что над местом автокатастрофы он видел в свете луны летящий клин голых ведьм на мётлах. 
Гюнтер досадливо поморщился. Проделками "зелёных человечков" и нечистой силы можно было объяснить всё, в том числе и варварский погром гостиницы "Старый Таунд". Он бросил газеты на столик, посмотрел на правую ногу, пошевелил пальцами. Боли практически не чувствовалось. Хорошо, что утром он перетянул стопу эластичным бинтом. 
"Интересно, - подумал он, разглядывая разодранную туфлю, стоит ли предъявлять охотнику счёт за покупку новой обуви?" 
Глава третья 
В половине девятого, разузнав у дневного портье, что ближайший ресторанчик находится в проулке за углом, Гюнтер вышел из гостиницы. Через плечо висел фотоаппарат, глаза закрывали солнцезащитные очки. Шаблонно выглядевшему туристу всегда легче поверяют сплетни, особенно, если он при этом улыбается, изумляется и отпускает восклицательные междометия. Из аппаратуры он не взял с собой ничего, только воткнул в лацкан пиджака пятого "клопа", предварительно включив в приёмнике запись ещё одного канала. И зачем-то сунул во внутренний карман пистолет. Обычно он не брал с собой оружия - прозаические дела сыскного бюро до сих пор требовали применения разве что кулаков, да и то редко. Но сегодня, сам не зная почему, он изменил своему правилу. Долго думал, брать или не брать, и всё же, пожалев, что не захватил из дому заплечную портупею, сунул пистолет в карман. Причём почему-то не свой зарегистрированный "магнум", а "хлопушку" охотника. 
Ресторанчик с вывеской "Звезда Соломона" он нашёл быстро. Можно было и не спрашивать портье - план города в путеводителе был настолько хорош, что Гюнтер, досконально изучивший его, теперь прекрасно ориентировался в, казалось бы, запутанных улочках. Размещался ресторанчик в невзрачном двухэтажном здании на первом этаже: с десяток, не более, столиков под белыми скатертями, раздвинутые тяжёлые шторы на окнах (похоже, что здесь все помешались на тяжёлых шторах), - всё говорило о том, что хозяин усиленно старается поддержать реноме ресторана, хотя по современным меркам в помещеньице места не хватало даже для кафе. У стены вместо музыкального автомата стояло старенькое пианино, но тапёр отсутствовал. 
Зал ресторанчика пустовал, только в углу за столиком сидел неопределённого возраста грузный мужчина с опухшим небритым лицом, в войлочной бесформенной шляпе с опущенными полями и такой же войлочной поношенной куртке. Неторопливо потягивая пиво из огромной глиняной кружки, он бессмысленным взглядом смотрел в зал. 
Гюнтер сел через столик от посетителя в пол-оборота к окну. Тотчас появилась официантка в сверхскромном чёрном платье, белом передничке и чепце - кажется, чепцы и переднички у прислуги в городе были столь же обязательны, как и тяжёлые шторы на окнах. Гюнтер заказал овощное рагу и, бросив взгляд на мрачного мужчину, пиво. 
Расчёт оказался верным. Стоило на столике появиться кружке, как бессмысленный взгляд единственного посетителя переместился на Гюнтера, ожил, и его обладатель принялся с неприятной настойчивостью рассматривать Гюнтера. 
Как и положено туристу в подобной ситуации, Гюнтер заёрзал на стуле, затем изобразил на лице робкое недоумение и кивнул. Мрачный посетитель тяжело поднялся, прихватил с собой кружку с пивом и стал пробираться к его столику, опираясь на лёгкую трость, очень похожую на трость охотника. На фоне одежды и грузной фигуры трость выглядела неуместной - здесь более к месту был бы сучковатый, отполированный руками посох. Бесцеремонно опустившись на стул напротив, он грохнул кружкой о стол, расплескав пиво. 
- Жиль-Берхард Мельтце, - сипло выдавил он, одарив Гюнтера сумеречным взглядом. - Скотопромышленник, как у вас говорят. А у нас - пастух! 
Слово "пастух" он почему-то выдохнул зло, с ударением, и отхлебнул пива. 
- Един во всех лицах... 
- Гирр Шлей, - корректно представился Гюнтер и поднял кружку в знак приветствия. 
Скотопромышленник, он же пастух, снова одарил его тяжёлым взглядом. Словно муху прихлопнул. 
- Брось, приятель, этих гирров, - прогудел он. - С души воротит... Шлей. Для меня ты просто Шлей. А я тебе Мельтце. Если хочешь, дядюшка Мельтце. В отпуске? 
Гюнтер кивнул. 
- Чего сюда занесло? Поглазеть на старину? На наши благословенные богом места? 
- Да так... - неопределенно пожал плечами Гюнтер. - Провожу отпуск на колёсах. Решил недельку побыть у вас. Город необычный, хочется посмотреть. 
- Поглазей, поглазей... - сумрачно протянул Мельтце и неожиданно жестко закончил: - Больше не захочешь! 
Он залпом допил пиво, повертел пустую кружку в руках, зачем-то посмотрел в неё и, обернувшись, крикнул: 
- Тильда, ещё пива! 
Официантка заменила кружку, но пить он не стал. Охватив её ладонями, неожиданно перегнулся через стол к Гюнтеру, заглядывая ему в глаза расширенными зрачками. 
- Думаешь, я на самом деле пастух? - Он дёрнул плечами. Из-за одежды? 
Столь же неожиданно Мельтце отпрянул назад. 
- Ну, есть у меня две фермы - в наследство достались. Так я их в глаза не видел! Арендуют их у меня, овец там держат... А я овцу от барана не отличу! 
Мельтце двумя руками поднял кружку и жадно хлебнул. Кадык на шее прыгнул верх и долго не опускался - было слышно, как пиво лавиной скатывается по горлу в желудок. 
- Тогда зачем вы это носите? - невинно спросил Гюнтер. 
Зачем?! - Мельтце яростно расправил плечи, но тут же, словно чего-то испугавшись, сник, стушевался и отвёл глаза в сторону. 
- Зачем... Попробуй, не носи... 
Он опять, но уже брезгливо, пригубил кружку. 
- Один попытался не носить, - сумрачно продолжил он, - так на верёвке закачался... И сердце ему вынули, и руку отрезали... 
"Лист номер двадцать три из другого дела", - отметил про себя Гюнтер. Разговор начинал принимать любопытную окраску. 
- У вас что здесь - рэкет процветает? Мельтце невесело хмыкнул. 
- При чём здесь вымогательство. Они... Впрочем тоже вымогают. Но не деньги! 
Он сдавил ладонями кружку с такой силой, что казалось, она лопнет. 
- Представь: является к тебе ночью при луне голая смазливая - прямо, хоть в постель тащи! - но у тебя от её прихода мороз по коже, словно из могилы холодом веет, и никаких желаний к ней, только волосы на голове дыбом. Стоишь, клацаешь зубами, а она бросает тебе под ноги этот войлочный хлам и ангельским голоском вещает: - "Мельтце, с завтрашнего дня ты пастух. Вот тебе одежда. Носи, не снимая". И всё. И со смехом улетает. А ты стоишь на ночном холоде, выбиваешь зубами дробь и благодаришь бога, что все кончилось. А потом одеваешь хлам на себя и носишь, И не снимаешь... Даже шляпу боишься снять. 
Пока он говорил, чувствовалось, что на него нисходит успокоенность - отрешённая, подавленная покорность судьбе. Голос становился тише и глуше и под конец вообще стих, руки отпустили кружку и теперь только машинально её оглаживали. Мельтце заглянул в кружку, шумно втянул носом воздух и неторопливо отхлебнул. 
- Да... - неопределенно протянул Гюнтер. - А мне говорили, Таунд - благодатное местечко... 
- Благодатное? - переспросил Мельтце. Он снова посмотрел в глаза Гюнтеру. - Было. Было благодатным. Даже более того - полгода назад его посетила божья благодать. По крайней мере так утверждал отче Герх. Иконы в церкви плакали, во время службы под куполом витали херувимы и под неземную музыку - органа в церкви отродясь не было - пели, доводя верующих до экстаза. А когда аптекарь Гонпалек стал насмехаться над чудесами в церкви, объясняя их лазерной светотехникой и психотропным воздействием, его так скрутило после анафемы отче Герха, что ни один врач не мог помочь. Только когда Гонпалек вознёс богу покаянную молитву и на коленях поцеловал распятие в церкви, его отпустило. А потом... Потом божья благодать покинула город. И пришли э т и ... 
С улицы послышался звук мотоциклетного мотора, и Мельтце осёкся, переведя взгляд на окно. Руки его снова судорожно вцепились в кружку. 
Звук мотора нарастал, затем к нему присоединился второй, и когда тарахтенье перешло в громоподобный треск, возле окна остановилось два мотоцикла. Марки мотоциклов определить было невозможно - во всяком случае это были не "мастодонты" фирмы Асахи, подобно встреченному Гюнтером утром. Что-то более лёгкой модификации, к тому же со снятыми кожухами, крыльями и щитками и без глушителей. Одни скелеты, а не мотоциклы. Лишь четверо седоков напоминали утреннюю встречу. В таких же чёрных кожаных комбинезонах и полностью закрытых, как у астронавтов, шлемах. 
Взревев напоследок, как мифические драконы перед кончиной, мотоциклы заглохли. Седоки неторопливо слезли с них и сняли шлемы. И Гюнтер с удивлением отметил, что вели мотоциклы девушки, а на задних сиденьях сидели ребята. 
- Чёрт их сюда несёт... - неожиданно побледнев пробормотал Мельтце, вскочил и лихорадочно зашарил по карманам. Бросив на стол мятую евромарку, он с неожиданной для его грузного тела прытью выскочил из ресторанчика. 
В окно было видно, как тень "дядюшки Мельтце" метнулась от дверей в противоположную от мотоциклистов сторону, но они не обратили на "пастуха" никакого внимания. Обыкновенные девушки и парни, ничем не отличающиеся от своих сверстников во всех городах Европы - неясно, чем они могли так напугать местного "скотопромышленника". Открытые молодые лица, чистые и светлые со свойственным юности лёгким выражением собственной исключительности. Вот такие мы есть, и не мы должны воспринимать ваш мир, а мир должен принимать нас. Их легко было представить в многочисленной толпе демонстрантов, размахивающих транспарантами и скандирующих антивоенные лозунги. И с такой же лёгкостью они вписывались в ряды молодчиков, разгоняющих эту же демонстрацию. Учитывая фашистский крест, болтающийся на шее одного из парней, легче было представить последнее. 
Они вошли в ресторанчик и сели за крайний столик. Всё же небольшой нюанс, не сразу бросающийся в глаза, выделял эту компанию среди множества им подобных. По тому, как независимо держались девушки и несколько скованно, на вторых ролях, вели себя парни, создавалось необычное впечатление, что верховодила среди них женская половина. 
Подошла официантка и молча остановилась у их столика. Лицо её было почему-то каменным, смотрела она поверх голов. Одна из девушек что-то сказала сидевшему рядом парню, и тот повернулся к официантке. 
- Махнём ночью с нами? - предложил он. 
- Как вчера? - ровным голосом, спокойно, не меняя позы, переспросила официантка. 
- Угу. 
- Опять голыми носиться на мотоциклах при луне, а потом вы сожжёте на костре моё платье? - всё также в пространство над их головами проговорила официантка. 
- Не строй из себя святую непорочность, - брезгливо процедила вторая девица. 
Официантка посмотрела на неё холодным взглядом. 
- Моё жалование не позволяет мне каждую ночь выбрасывать по шестьсот евромарок. 
Девица поморщилась и подтолкнула локтем парня. Тот с суетливой поспешностью достал из кармана несколько мятых бумажек и положил на стол. 
- Ну, так как? - снова переспросила девица. 
Официантка неторопливо, с достоинством взяла деньги, разгладила, пересчитала и, вернув одну банкноту, остальные спрятала в карманчик передника. 
- Заказывать что-нибудь будете? - не меняя тона, спросила она. 
За столом молчали, смотря на лежащую банкноту. Наконец первая девица взяла её за уголок и, достав зажигалку, подожгла. 
- Всем драконью кровь, - процедила она. - И тебе тоже. 
Официантка ушла и через минуту вернулась, неся на подносе четыре высоких бокала с чем-то густо чёрным, белесо дымящимся, как парами соляной кислоты. Она расставила бокалы на столе и опустила в них соломинки. 
Девица взглядом пересчитала бокалы, надменно вскинула брови и вопросительно посмотрела на официантку. Официантка спокойно встретила взгляд. 
- Смотри, девочка... - зловеще протянула девица. 
Официантка независимо дёрнула плечом и ушла. 
"Похоже, в Таунде молодёжь игре в политику предпочитает игру в мистику, - отметил про себя Гюнтер. - А если пристегнуть сюда тарабарщину "дядюшки Мельтце", то и не только молодёжь..." И тут он впервые подумал, что дело о похищении младенцев может быть напрямую связано с подобными "игрищами". Иначе, зачем охотнику рисовать меловые круги? 
Волна мистики в последнее время захлестнула страну. Невесть откуда взявшиеся колдуны, ведьмы, астрологи и новоявленные алхимики открывали конторы и лавочки, вовсю торгуя волшебными талисманами, приворотными зельями, рукописными заговорами и наговорами, предсказывали судьбу, гадая по картам, кофейной гуще и с помощью ЭВМ, вызывали демонов и духов, создавали тайные и явные общества поклонения Сатане, Вельзевулу и прочим князьям тьмы иже с ними... А в Таунде, чудом сохранившемся архитектурном заповеднике средневековья, волна мистицизма могла подняться на небывалую высоту. 
Любопытно было бы послушать, о чём там говорят эти четверо, но Гюнтер уже закончил завтракать и почти допил пиво. Заказывать ещё одну кружку ему не хотелось - впереди целый день. Поэтому, припомнив, как расправлялись с соглядатаями в средневековых трактирах, он положил деньги поверх счёта и вышел из ресторанчика. 
На улице Гюнтер остановился, вспоминая, где по плану находится обувной магазин. Вроде бы направо в переулке, Праздно, с любопытством туриста оглядывая дома, свернул в переулок и оттуда бросил взгляд на ресторанчик. С другой стороны дома на вывеске ресторанчика рядом с его названием "Звезда Соломона" красовалась и сама звезда. Она как две капли воды повторяла звезду на портфеле охотника. 
"Вот даже как... - подумал Гюнтер. - Запомним, чтобы в следующий раз не путать её со звездой Давида". 
Кривая улочка привела его к маленькому одноэтажному домику с голубой штукатуркой, стиснутому двухэтажными, серого камня, домами. Сквозь единственную, большую, зеркально чистую витрину просматривалось всё помещение магазина с рядами обуви, стоящей на лёгких кронштейнах вдоль стены, тремя или четырьмя пуфиками, подставками для обувания с наклонными зеркалами и одним большим зеркалом во весь рост у боковой стены. По неброской надписи на стеклянной двери "Обувь фру Баркет", можно было предположить, что конкуренты у фру Баркет в городе отсутствуют. 
Гюнтер открыл дверь, звякнул колокольчик, и на его звон из подсобки вышла, очевидно, сама хозяйка магазина, невысокая полнеющая женщина в деловом джинсовом платье. 
- Доброе утро, - воссияла она рекламной улыбкой губной помады и зубной пасты. - Желаете приобрести обувь? На какой сезон? 
Взгляд её скользнул по Гюнтеру и профессионально остановился на обуви, и ему непроизвольно захотелось наступить самому себе на носок разодранной котом туфли. 
- Что у вас произошло? - не отрывая взгляда от обуви, спросила фру Баркет. Улыбка медленно покидала её лицо. 
- Да вот... За проволоку зацепился, - попытался объяснить Гюнтер, неловко переминаясь с ноги на ногу. 
Фру Баркет молчала, по-прежнему глядя на разодранную туфлю. Взгляд её стал неподвижным, словно остекленевшим. Улыбка окончательно покинула лицо. 
- У вас не найдется пары летних туфель, примерно таких же? - попытался вывести её из прострации Гюнтер. 
Фру Баркет наконец подняла голову. Взгляд неожиданно оказался холодным и испуганным. 
- Выбирайте, - неприязненно сказала она и отступила на порог двери в подсобку. 
Чувствуя на себе настороженный взгляд хозяйки магазина, Гюнтер нашёл точно такие же туфли, примерил. 
- Сколько с меня? 
- Двенадцать евромарок. 
- Я могу оставить старые туфли здесь? 
- Нет-нет! - неожиданно быстро, даже испуганно выпалила фру Баркет. - Только не у меня! Забирайте с собой. 
Гюнтер сложил порванные туфли в коробку и достал деньги, чтобы расплатиться. Когда он протянул их, хозяйка магазина отступила от него ещё дальше в подсобку. 
- Положите возле кассы. 
- Но у меня нет точно двенадцати. 
- Оставьте сколько есть! Хоть десять! - В голосе фру Баркет прорезались истерические нотки. - Хоть ничего! 
Гюнтер положил пятнадцать и, зажав коробку с обувью под мышкой, вышел из магазина. Сзади послышался звук поспешно захлопываемой двери и щёлканье замка. Он оглянулся. Фру Баркет застыла за дверными стеклами и круглыми неподвижными глазами смотрела на него. 
Ощущая спиной её взгляд, он прошёл до конца улицы, свернул в переулок. Здесь он остановился, открыл коробку и внимательно осмотрел разодранную туфлю. Да, с проволокой он придумал не очень удачно - четыре глубокие борозды были похожи только на след от когтей. Но странного поведения фру Баркет это не объясняло. Разве что кот регулярно забирался в обувной магазин и с дотошной методичностью доводил товар до аналогичного состояния. При этом кот терроризировал фру Баркет не только таким своим паскудством, но и угрозами перегрызть ей горло, если она куда-нибудь заявит. Гюнтер представил, как чёрный кот с металлическим ошейником, сидя на задних лапах и жестикулируя передними, зловеще шипит и советует фру Баркет помалкивать. Картинка у него получилась. Такой кот так мог. 
Пройдя по переулку метров сто, он нигде не обнаружил урны. Тогда зашёл в первую же подворотню и, попав в маленький, тёмный и сырой, похожий на дно узкого колодца, дворик, опустил коробку с обувью в мусорный бак. 
Часов пять, как и положено любознательному туристу он потратил на знакомство с южной половиной города. Глазея на достопримечательности, щёлкая фотоаппаратом, короче, ведя себя глупо и настырно; он пытался приставать к редким прохожим с расспросами, но дальше односложных ответов, как пройти на какую-нибудь улицу, дело не шло. Прохожие избегали праздной болтовни. Не лучше дело обстояло и в барах, закусочных и магазинах. Конечно, не так, как у фру Баркет, но похоже... Гораздо проще было действовать, как он действовал всегда. Предъявить удостоверение частного детектива и за соответствующее вознаграждение получить нужную информацию. Но условие охотника связывало руки. И всё же кое-что он выяснил, правда к "делу о коте в мешке" это не относилось. 
Так, неожиданно для себя он узнал, что город действительно посетила божья благодать. Конечно, отнёсся к её посещению скептически, но полностью сбрасывать со счетов не спешил. Что-то за этим скрывалось и, несомненно, сказывалось на жизни города, в чём он успел убедиться на собственном опыте. Но стоило копнуть поглубже, пытаясь выявить истоки повышенного интереса в городе к мистике, как он наталкивался на глухую стену: собеседник замыкался, обрывая все нити разговора. 
Историю пришествия в Таунд "божьей благодати" поведал хозяин пивного подвальчика, несомненно глубоко набожный человек на полстены его заведения висело распятие, с горящей под ним лампадкой. Рассказывал он красочно, с той задушевной отрешённой грустью, которая свойственна безоговорочно верующим людям. По его словам, о пришествии в город "божьей благодати" за неделю до её посещения объявил с амвона преподобный отец Герх. Поздним пасмурным вечером дня пришествия тучи над городом разбежались во все стороны, и на открывшемся звёздном небосводе святым знамением воссиял крест. В тот же момент в церкви сами собой зажглись свечи, под куполом запорхали херувимы, неземными голосами вознося песнь господу и осыпая верующих вечно живыми цветами из райского сада. (Хозяин пивной принёс и показал Гюнтеру один из цветков, уже полгода стоявший в вазе без воды. На неискушённого в ботанике Гюнтера цветок произвёл странное впечатление. Ничего подобного ему видеть не приходилось. Пять больших в детскую ладошку лилово-розовых лепестков на голом длинном стебле словно светились в полумраке подвальчика. Несомненно, цветок был живым, лепестки прохладными и бархатистыми на ощупь, хотя ни пестика, ни тычинок не было, и от цветка до одурения несло ладаном). Одновременно с песнопением в церкви по городу прошло шествие призраков всех святых. И ставили они на домах неверующих кресты, и было это знаком божьего заклятия, если заблудшие не вернутся в лоно церкви. И много чад господних вернулось в паству, и преподобный отче Герх снял с них заклятье, окропив святой водой... Хозяин погребка вспомнил и уже известное Гюнтеру происшествие с богохульником аптекарем Гонпалеком и его чудесное исцеление. Возможно, он перечислил бы ещё с десяток подобных чудес, но тут Гюнтер неосторожно спросил, что же сталось с "божьей благодатью" и куда она подевалась. Тогда хозяин погребка замолчал и молчал настолько долго и красноречиво, что Гюнтеру ничего другого не оставалось как допить пиво, поблагодарить и уйти. 
В магазине детского питания повезло больше. Представившись перезрелым отцом, ожидающим первенца, он получил массу рекомендаций, чем подкармливать младенца в первый, второй и так далее месяцы; что, если ребёнка пучит, то лучше всего помогают не богохульные катетеры, а отвар шиполиста, собранного в полнолуние и тут же отваренного, а от запора - настой медянки, сорванной после полудня и высушенной на солнце; а если у матери мало молока, или, что ещё хуже, оно вообще пропало, то лучшего средства, чем промыть грудь росой, собранной на лугу с листьев зубоцвета до первого луча утренней зари, никогда не было и не будет. Владелица магазина, пожилая дородная матрона, знала наперечёт всех детей города, кто чем болеет, кого чем лучше кормить, когда это нужно делать для каждого в отдельности и сколько раз, и Гюнтер, прилежно переписывая её рецепты в блокнот, для вида переспрашивая латинские названия местных трав, осторожно выведал, что никто из покупателей лишнего не брал, а жители города, не имеющие детей, магазином не пользовались. Это было уже кое-что. Словоохотливая матрона, несомненно, была кладезем всех сплетен города, но спешить с расспросами, наученный горьким опытом предыдущих разговоров, Гюнтер не стал. Впрочем, и вклиниться в нескончаемый словопоток хозяйки магазина оказалось не так просто только с третьей или четвёртой попытки, пообещав ещё раз непременно зайти, ему удалось вырваться из магазина и продолжить знакомство с городом. Посещение ещё нескольких магазинов, кафе, баров и нудный разговор с уличным торговцем жареными каштанами и кукурузой, слова из которого приходилось тащить чуть ли не клещами, ничего к уже известной информации не добавили. 
Когда Гюнтер, наконец, добрался к госпиталю святого Доминика, его голова была до отказа забита досужей информацией, и он чувствовал себя просто выпотрошенным пустопорожними разговорами. А при осмотре места происшествия лучше было иметь свежую голову, поскольку именно отсюда похитили младенцев. На всякий случай Гюнтер сфотографировал три окна родильного покоя на втором этаже с новыми решётками между рамами. Окна находились на высоте шести-семи метров от земли, карниза под ними не было, и трудно было предположить, что похищение произошло именно через окно, хотя оба свидетеля - сиделка фру Брунхильд и дежурный врач гирр доктор Тольбек (листы дела со второго по двенадцатый, наиболее полно представленные в деле) - настаивали на этом. Исходя из их показаний, преступление произошло после полуночи, где-то между ноль пятнадцатью и ноль сорока, но в течение не более пяти минут. Доктор Тольбек совершал предписанный распорядком обход, зашёл в палату, где содержались новорождённые, и обнаружил спящую сиделку. Он разбудил её, вызвал в коридор и сделал выговор. Именно на это время палата с новорождёнными оказалась без присмотра. Затем доктор Тольбек продолжил обход, а сиделка вернулась на своё место. И тотчас из палаты раздался её душераздирающий крик, разбудивший не только всех в госпитале, но и жителей соседних домов. Доктор Тольбек бросился на крик, вбежал в палату и увидел лежащую на полу без сознания сиделку. Одно из окон было распахнуто настежь, порывы холодного ветра раскачивали створки, мелкая морось дождя размывала по подоконнику странные полосы грязи. Первым делом доктор Тольбек быстро подошёл к окну и закрыл его. И только затем обнаружил, что в палате нет детей. Вначале он сильно растерялся, не зная, что ему делать, снова распахнул окно, оглядел улицу, перевесившись через подоконник, но никого не увидел. Тогда он взял себя в руки, снова закрыл окно и принялся приводить в чувство сиделку. Прибывшая на место происшествия полиция не обнаружила никаких следов, кроме размазанных по подоконнику халатом доктора Тольбека полос грязи. По заключению экспертизы (лист дела сорок шесть) грязь представляла собой обыкновенную городскую пыль с примесью таундита - камня, пошедшего четыре века назад на устройство мостовых города и получившего в его честь своё название. Обнаруженный здесь же небольшой кусочек дерева оказался веточкой омелы и также не давал никакой зацепки, поскольку омела в изобилии произрастала в окрестностях города. 
Гюнтер подумал, что следовало бы более тщательно допросить сиделку - просто от вида раскрытого окна и исчезнувших детей не падают в обморок с душераздирающим криком, - она несомненно что-то видела. Впрочем, может именно так её и допросили, но показания фру Брунхильд, едва начавшись, прерывались на двенадцатом листе. 
Гюнтер осмотрел с улицы зарешеченные окна. О прыжке похитителя с шести-семи метров на мостовую с тремя младенцами думать не приходилось. Лестница, подъёмный кран и им подобные приспособления также отпадали - их несомненно обнаружил бы доктор Тольбек. Вариант подъема похитителя на крышу тоже не мог быть принят во внимание. Чересчур крут был скат крыши, выложенный старинной черепицей из обожжённой глины, и слишком уж выдавался край крыши над самой стеной дома. Кроме того, позеленевшая от вековой плесени черепица в дождливую погоду несомненно становилась ослизлой, и крыша превращалась в подобие детской ледяной горки. 
И всё же что-то вертелось в голове у Гюнтера, какие-то догадки, о похищении детей именно из окон второго этажа, неясные ассоциации, связанные почему-то с гостиницей "Старый Таунд", но вырисоваться во что-то определённое им мешал гудящий фон переполнивших голову сплетен. Только почему-то подумалось, что будь у госпиталя третий этаж и располагайся родильный покой там, похитителям было бы ещё проще. 
Глава четвёртая 
Гюнтер настолько вжился в город, в его безлюдные улицы, пустовавшие магазины, бары, закусочные, что, когда вернулся обедать в "Звезду Соломона", его поразило обилие посетителей. В помещении стоял рокочущий гул голосов, табачный дым, несмотря на открытые окна, слоями висел в воздухе, и, рассекая эти слои. между столиками сновала знакомая Гюнтеру официантка. Публика подобралась самая разношерстная: от молодых людей у окна, как в униформу затянутых в чёрные кожаные комбинезоны, до священника в углу. За некоторыми столиками были свободные места, но подсаживаться в чужую компанию означало вступить в разговор. А разговорами Гюнтер был уже сыт. Теперь ему хотелось просто есть. Поэтому он выбрал, как ему показалось, меньшее из зол - столик в центре зала, за которым сидел благообразный старик с огромными рыже-выцветшими бакенбардами. Одет он был как на приём к принцу Уэстскому - чёрный смокинг, белоснежная манишка, стоячий воротничок стягивал широкий чёрный атласный бант, на голове плотно сидел лакированный цилиндр. Положив ладони и подбородок на крюк зонтика-трости он задумчиво созерцал пустую поверхность стола. 
- Разрешите? - взявшись за спинку свободного стула, спросил Гюнтер. - Не занято? 
Обладатель выцветших бакенбардов поднял прозрачные глаза. 
- Что вы, что вы! 
Цилиндр на голове старика на мгновение приподнялся, обнажив обширную плешь, губы расплылись в приветливой улыбке, а собравшиеся у глаз морщинки засияли радушием. Старик оказался как две капли воды похож на Олле-Лукое. 
- Присаживайтесь, сударь, присаживайтесь... Милости просим. 
Гюнтер сел и посмотрел по сторонам, разыскивая глазами официантку. 
- Магистр Бурсиан. - Цилиндр на голове старика вновь приподнялся. - Осмелюсь полюбопытствовать, с кем имею честь сотрапезничать? 
- Гирр Шлей, - кивнул Гюнтер. 
- Весьма рекомендую, сударь, заказать отменнейшее блюдо здешней ресторации - грибы в сметанном соусе, - доверительно наклонившись проговорил магистр Бурсиан. - Необыкновенное блюдо, смею-с заверить! Помню, мы в тридцать четвёртом с Гансом Христианом... 
Подошла официантка, и магистр вежливо замолчал. Гюнтер заказал обед, в том числе и рекомендованные грибы. По лицу магистра скользнула благожелательная улыбка, так сильно сближавшая его со сказочным персонажем, и Гюнтер невольно подумал, уж не с Андерсеном ли они здесь в тридцать четвёртом?.. 
- Сударь впервые в нашем городе? - вновь полюбопытствовал магистр, как только отошла официантка. 
- Да. 
- Прибыли-с по делам, или... 
- Или. 
Магистр Бурсиан понимающе склонил голову. 
- Прелюбопытнейший у нас городок, должен отметить! Пожалуй, во всей Европе не сохранилось города в столь первозданном виде, как наш Таунд. 
Гюнтер откинулся на спинку стула и рассеяно обвёл взглядом зал. Магистр Бурсиан всё-таки кое-что знал и о современности, а то он уж было подумал, что старик застрял в своём мироощущении где-то посреди прошлого века. интересно, он магистр чего - наук, или какого-нибудь тайного ордена? Впрочем, для магистра ордена, пусть даже тайного, слишком уж заштатным был городишко Таунд. 
Из-за столика, за которым сидел священник, поднялись мужчина и женщина. Они словно сошли со страниц журнала мод начала века - женщина в тёмном глухом платье до самого пола и в шляпке с вуалью, а мужчина во фраке, котелке и с тростью. Женщина сразу же направилась к выходу, а мужчина, нагнувшись над столом, что-то тихо сказал священнику, затем догнал женщину и корректно подхватил её под локоть. И только тут Гюнтер узнал в мужчине охотника из мотеля - слишком уж не вязалась фрачная пара с заляпанным тиной охотничьим костюмом и пурпурным халатом чёрными драконами. 
- Это наш бургомистр, -перехватив взгляд Гюнтера, сказал магистр Бурсиан. - Доктор Иохим-Франц Бурхе. 
"Значит, бургомистр, - подумал Гюнтер. - Теперь понятно, как к нему попали документы следствия..." 
- ... А его спутница - баронесса фон Лизенштайн, - продолжал магистр. - Да, не удивляйтесь, у нас ещё сохранились титулованные особы... 
Его лицо внезапно приобрело скорбное выражение. 
- У баронессы большое горе, - сообщил он. - Похитили её новорождённую дочь. 
Действительно, фамилия одной из рожениц была фон Лизенштайн. Впрочем, у неё дочь, а у бургомистра сын. И всё же Гюнтер спросил: 
- Вы сказали: е ё дочь. А мне показалось, что они супруги. 
Магистр Бурсиан смутился. 
- Наш бургомистр закоренелый холостяк, сударь. 
Гюнтеру ничего не оставалось, как хмыкнуть. 
- Интересно, а как смотрит барон на его закоренелость? 
- Барон Лизенштайн светский человек. И прошу сударь, простить великодушно - мне бы не хотелось продолжать разговор на эту тему. По городу о докторе Бурхе и баронессе фон Лизенштайн и без того ходит предостаточно сплетен. 
- И одна из них, что ребёнок, - Гюнтер намерение сказал "ребёнок", а не дочь или сын, - у баронессы от доктора Бурхе? Я правильно понял? 
Магистр Бурсиан поджал губы и уставился на Гюнтера неподвижным взглядом прозрачных глаз. 
- Извините, - потупился Гюнтер. 
Подошла официантка и поставила на столик закуски: зелёный салат на тарелке и какую-то неаппетитную серую массу, напоминающую застывший топлёный жир, в металлическом судке. Гюнтер пододвинул к себе салат и с неприязнью покосился на судок. Послал бог сотрапезника! Любопытно, как он будет это есть - ковыряя вилкой, или черпая ложкой? Аппетит у Гюнтера заметно убавился. 
- Это грибы, - пояснил магистр Бурсиан, и Гюнтер чуть не поперхнулся салатом. - Извольте-с отведать. 
Несколько растерявшись, Гюнтер непроизвольно бросил взгляд на пустую поверхность стола перед магистром. 
- Извините, сударь, что не могу разделить с вами трапезу, понял магистр. - Я только что отобедал. 
"В цилиндре", - раздражённо подумал Гюнтер. Вспомнилось, что "пастух" Мельтце тоже пил пиво в шляпе. Может быть, и магистр не снимает цилиндра не по своей воле? Гюнтер попытался вспомнить, сидел ли бургомистр за столиком в котелке? Нет, вроде бы взял трость и надел шляпу после того, как встал. 
С некоторым предубеждением Гюнтер воткнул вилку в вязкую по виду серую массу и чуть не перевернул судок, не встретив ожидаемого сопротивления. Комок сметанного соуса сполз с вилки, и на зубьях повис сморщенный, похожий на засохшую почерневшую поганку, гриб. Прямо сказать, вид у него был не из аппетитных. Гюнтер не отличался особой брезгливостью. Вот Элис терпеть не могла, если за столом даже упоминали о чём-то таком. Однажды её целый день мутило, когда за завтраком их сын Петер сказал, что рубиновые бусинки желе на пирожном похожи на глаза лягушонка Цируса из известного сериала мультфильмов. Но только теперь, неся гриб ко рту, Гюнтер впервые по-настоящему посочувствовал бывшей жене. Он положил гриб в рот и содрогнулся. 
Ну и как? - вежливо поинтересовался магистр Бурсиан. 
Гюнтер некоторое время сидел неподвижно, затем заставил себя сделать несколько жевательных движений. Ему с трудом удалось перебороть дурноту. Вкусовые рецепторы, наконец, заработали, и он неожиданно ощутил, что такое неаппетитное с первого взгляда грибное блюдо необычно приятно на вкус. 
- Н-да, - кивнул он. Испорченное настроение стало улучшаться. - Весьма оригинально. Благодарю за рекомендацию. 
Он пододвинул грибы поближе. 
- Блюдо, как принято сейчас говорить, фирменное, - заметил магистр Бурсиан. - Его рецепт принадлежит первому хозяину трактира Гансу Вапдебергу. Конечно, и сейчас здесь неплохо готовят. Но современной кухне, - здесь в голосе магистра прорезались грустные нотки, - далеко до кухни трактирщика Ганса. 
Грусть магистра была столь неподдельной, будто ему на самом деле приходилось вкушать блюда трактирщика Ганса. 
Мимо столика, степенно направляясь к выходу, прошествовал священник. Гюнтер рассеяно посмотрел на него и невольно задержал взгляд. В руках у священника была трость. Как две капли воды похожая па трость бургомистра. 
- Это наш приходской священник, преподобный отче Герх, сообщил магистр Бурсиан, но на этот раз не предугадал вопрос. 
Гюнтер обвёл взглядом зал. У "пастуха" Мельтце была такая же трость. И у многих посетителей тоже... Разве что их не было у ребят в чёрных комбинезонах, да магистр опирался ладонями на крюк зонтика. Гюнтер вспомнил, что и у немногочисленных прохожих, которых он встречал на улицах, зачастую были точно такие же, как с поточной линии, трости. 
- Я смотрю, в вашем городе весьма скрупулёзно придерживаются моды девятнадцатого века. Но почему такое однообразие в тростях? Других не производят? 
- Других не покупают, - загадочно возразил магистр. - Настоящая осина... Гюнтер не понял. 
- И что, они все вот так? 
Он сымитировал, будто снимает и вновь надевает набалдашник. 
- Но ведь вы, сударь, тоже пришли сюда не с пустыми руками? - медленно, с расстановкой произнёс магистр ещё более загадочную фразу и выразительно указал глазами на нагрудный карман пиджака Гюнтера. 
- Что вы имеете ввиду? - спросил Гюнтер, глядя прямо в глаза магистра. Во времена стажёрства в политической полиции его учили, что даже когда собеседник рекомендует обратить внимание на незастёгнутую ширинку, то проверять нужно руками, а не взглядом, чтобы не рассредоточивать внимание. А то, что карман пуст, Гюнтер знал наверняка. 
В прозрачных глазах магистра мелькнула тень. 
- Простите, сударь, - стушевавшись, проговорил он, - не смею больше вас отрывать от трапезы. 
Магистр встал и, чуть приподняв цилиндр, поклонился. 
- Если выпадет свободная минута, милости прошу поболтать со стариком, - сказал он и, опустив Гюнтеру в нагрудный карман визитную карточку, направился к выходу. 
Гюнтер сдержанно кивнул, поблагодарив за приглашение, и проводил магистра взглядом. Магистр вышел из ресторана, и через оконный проём Гюнтер увидев как он неторопливо, по-старчески опираясь на зонтик, пересекает улицу. Что-то в его фигуре показалось странным, но разобраться в чем дело, Гюнтер не успел. Подошла официантка, загородила собой окно и принялась выставлять на стол тарелки. 
Гюнтер достал презентованную ему визитку. В нагрудном кармане действительно ничего больше не было, но сквозь ткань подкладки он ощутил тяжесть пистолета, находящегося во внутреннем. 
"Неужели пиджак так морщит от этой игрушки, что магистр заметил?" - подумал он. 
Красивым почерком с завитушками, но почему-то ржавыми выцветшими чернилами на визитке было выведено: 
??????????????????????????? 
? ДЕЙМОН ВААЛ БУРСИАН ? 
? магистр ликантропии ? 
? Таунд, Стритштрассе, 13 ? 
??????????????????????????? 
"Всё-таки магистр наук", - подумал Гюнтер, хотя и не знал, что такое ликантропия. 
Он пододвинул к себе суп и снова посмотрел в окно. По залитой полуденным солнцем улице катил тележку знакомый продавец жареных каштанов и кукурузы. Переднее колесо у тележки виляло, отчего она подпрыгивала на булыжной мостовой; прыгала и вихляла куцая тень тележки, и от этого казалось, что и сам продавец прихрамывает. И тут Гюнтер понял, что показалось ему странным в фигуре магистра. У магистра не было тени. 
"Вот так и появляются жуткие истории о привидениях и рождаются суеверия", - подумал Гюнтер. Профессия детектива приучила его всё подвергать сомнению и анализировать. Он неторопливо перечитал визитную карточку. Ржавые чернила производили впечатление, будто писали кровью (непосвящённый человек вряд ли бы догадался - настолько это непохоже), а от двойного имени магистра тянуло серой и нечистой силой. Вероятно, и фамилия магистра принадлежала потустороннему миру, но познания Гюнтера в демонологии не отличались особой глубиной. Неторопливо поглощая суп, он скрупулёзно проанализировал поведение магистра, их разговор, визитную карточку, отсутствие у магистра тени и нашёл, что мистификация была добротной, хорошо поставленной и психологически продуманной. Рассчитанной на самого тупого и невежественного фокус с тенью - и самого недоверчивого и предвзятого - письмо кровью. Конечно, трудно объяснить фокус с тенью, хотя в цирке иллюзионисты добиваются её исчезновения, то ли при помощи зеркал, то ли путём поляризации света, то ли ещё как-то... 
"Кстати, некоторые иллюзионисты тоже называют себя магистрами", - с улыбкой вспомнил Гюнтер. 
А вот с письмом кровью магистр, пожалуй, перемудрил. Чересчур тонко. Даже в полиции вряд ли кто видел что-нибудь подобное. Во всяком случае, Гюнтеру не приходилось. А увидел он такую записку во время своего последнего дела, уже работая частным детективом, полгода назад. Тогда некоронованный король европейской печати Френсис Кьюсак поручил ему установить, с кем водится его четырнадцатилетний отпрыск. Дело оказалось необычно простым и столь же необычно прибыльным. Поначалу, когда Кьюсак объяснял цель его работы, Гюнтер подумал, что мальчишку втянули в одну из многочисленных молодёжных банд, где он, к большой тревоге папаши, пристрастился к наркотикам. Но всё оказалось неожиданней. Молодой Огюст Кьюсак, единственный наследник престола газетной империи Кьюсаков, влюбился в тринадцатилетнюю дочку посудомойки из ночного ресторана на Авенюштрассе в Брюкленде. Посудомойка была еврейкой, эмигрировавшей из России в Израиль, а потом в Европу, и это, как потом понял Гюнтер, тоже относилось к делу. А у её дочки было странное имя Маша... Любовь их была удивительно чистой и трогательной (до смешного, как тогда подумал Гюнтер). Они даже составили своеобразный документ: по-детски наивную клятву верности. По слову, чередуя друг друга, они писали клятву собственной кровью - Огюст по-французски, Маша по-русски. (К удивлению Гюнтера иврита она не знала). Когда Кьюсак-старший узнал, где и с кем пропадает его сын, его чуть не хватил удар. 
По странному стечению обстоятельств в этот же день удар поджидал и Гюнтера. От него ушла жена. 
А история любви Огюста и Маши закончилась на следующий день. Кьюсак-старший перевёл свою контору в Париж, а Огюста услал в Новый Свет: то ли на Гавайи, то ли во Флориду. А мать Маши выгнали с работы... 
От обеих историй - семейной жизни частного детектива Гюнтера Шлея и любви двух подростков - остались лишь два клочка бумаги: прощальная записка Элис, написанная шариковой ручкой, и кровавая клятва верности юных Огюста и Маши. 
Лёгкое постукивание карандаша о блокнот вывело Гюнтера из задумчивости. Перед ним стояла официантка, счет лежал посреди столика. К своему удивлению, обед он уже съел. Извинившись, Гюнтер расплатился. 
Ресторан почти опустел. Только у окна по-прежнему дела компания молодых ребят в чёрных комбинезонах. часы на стене показывали два - обеденное время закончилось. Магистр Бурсиан конечно бы объяснил, что здесь обедают служащие бургомистрата, или же работники сыроварни. Хотя для работников сыроварни публика имела несколько экстравагантный вид. 
Гюнтер бросил взгляд на оставшуюся компанию. Утренних знакомых среди них не было. Девушки наравне с парнями вяло цедили драконью кровь, изредка кто-нибуть бросал пустую фразу, остававшуюся без ответа, лица у всех были сонные и помятые. Впрочем, неудивительно, если они всю ночь носятся на мотоциклах. На спине одного из парней белой краской было написано "sibi vivere", а когда Гюнтер проходил мимо их столика, то прочитал надпись и на груди у одной из девушек - "daemon familiaris". 
Латыни Гюнтер практически не знал, но, совершенно случайно, ему было известно значение последней надписи. Что-то вроде "личного наставника" Сатаны для новообращённых ведьм и колдунов. Похоже, ребята увлекались ведовством всерьёз. 
В туалете Гюнтер внимательно осмотрел себя в зеркале, одёргивая пиджак то так, то этак. Определить, что во внутреннем кармане находится пистолет, было невозможно, Как же магистр догадался? 
Он вышел на улицу и подумал, что никогда ещё так бестолково не начинал следствие. Наниматель обычно очерчивал круг заинтересованных лиц, поработав с которыми можно было определить линию следствия. Здесь же - полный хаос. Правда, круг наниматель ему очертил. Меловой. И не один, а целых два. А вот с заинтересованными лицами было туго. Из них Гюнтер мог назвать только одно, и то, с большой натяжкой. Не лицо, а морду. Кота. Впрочем, сам виноват. Тогда, в душевой, даже не удосужился узнать имени нанимателя. Теперь за промах в мотеле приходилось расплачиваться ногами и досужими разговорами. Кстати, правая нога уже начинала ныть. 
И вновь перед ним потянулись казавшиеся уже бесконечными кривые улочки города, магазины, бары, кафе с как на подбор постными лицами продавцов, барменов и официантов, не желающих вступать в праздные разговоры. 
К вечеру в желудке Гюнтера булькало, взбиваясь коктейлем, кружек пять пива, два эклера, порция мороженого, три сосиски и один омлет. Лацкан пиджака украсился двумя значками с видами Таунда, а карманы стали оттопыриваться от сувениров и мелких покупок; набора открыток, лайковых перчаток, курительной трубки, медальона от сглаза с изображением какой-то варварской рожи, пакетика булавок, пакетика корицы, трёх носовых платков, пары носков, кассеты антиникотиновых фильтров и даже метрового рулончика кружева и пачки презервативов. 
Уже смеркалось, когда он остановился перед витриной аптеки. Трафарет на дверях оповещал, что аптекарь Гонпалек принимает круглосуточно, но ниже висела табличка "закрыто", а сами двери были заклеены бумажной полоской с чернильной расплывшейся печатью. Гюнтер перечитал трафарет два раза, прежде чем уяснил смысл написанного, и, поняв, до какой степени отупения дошёл, решил, что на сегодня пора закругляться. 
Рассеянным взглядом он окинул окружавшие его дома и повернулся, чтобы уйти. Но так и не сделал шага. Как ни заторможено было сознание, оно зацепилось за что-то такое, что заставило остаться на месте. Он прикрыл глаза и постарался понять, за что зацепился взгляд. Но память ничего не подсказывала, и тогда он снова посмотрел вдоль улицы. 
В глубине улицы сгущался полумрак, словно пряча что-то, но сознание подсказывало, что зацепка находится где-то ближе, рядом. И связана она не с темнотой, а со светом. Взгляд скользнул по редким освещенным окнам н остановился на мягко светившейся сквозь шторы витрине магазинчика напротив. Тенью на стекле лежала надпись: "Кондитерские изделия фру Брунхильд". 
Словно щёлкнул слайд-проектор, сменив туманный некачественный позитив витрины на чёткий и ясный. Усталость и заторможенность исчезли. Несомненно, это была другая Фру Брунхильд - трудно предположить, что она в одном лице совмещает обязанности сиделки в госпитале святого Доменика и хозяйки магазина кондитерских изделии. Хорошо бы, чтоб обе фру Брунхильд оказались родственницами, а не просто однофамилицами - даже в столь маленьком городке такое может случиться. 
Гюнтер снял уже не нужные солнцезащитные очки и направился в кондитерскую. Во всяком случае, как решил он лишний эклер ничего нового к смеси в желудке не добавит, Открыл дверь, и над головой привычно звякнул колокольчик. Честное слово, если бы ему поручили создать герб города Таунда, он обязательно изобразил бы на нём дверной колокольчик. 
В кондитерской стоял густой тёплый запах свежей сдобы, и от этого казалось, что стены заведения облицованы не тёмным деревом, а плитами шоколада. С первого взгляда могло показаться, что кондитерская процветает - оформление в стиле ретро требовало солидного капитала. Но свисающая с давно не белёного потолка старомодная люстра с пыльными стеклянными подвесками говорила о том, что последний раз стены обшивались как минимум лет пятьдесят назад, и только благодаря вернувшейся моде кондитерская выглядит столь солидно. У витрины стояли три столика для посетителей, а через всё помещение протянулась стойка, загромождённая вазочками с пирожными, конфетами и шоколадом, над которыми, блестя никелем и хромом, возвышались агрегат для приготовления мороженого, большой миксер, сублимационная кофеварка и даже русский самовар. Что больше всего удивляло Гюнтера в заведениях Таунда, так это отсутствие музыкальных и игровых автоматов и телевизоров. 
Сперва ему показалось, что в кондитерской никого нет. Но тут же между миксером и кофеваркой он увидел выглядывающую из-за стойки голову с длинными, седыми неопрятно уложенными волосами и сморщенным, изборожденным морщинами лицом. Свободно лежащие чуть ли не на всю ширину стойки сухие тощие руки создавали странное впечатление, будто человек за стойкой сидит на полу. Он был в столь глубокой степени старости, что определить его пол только по лицу или рукам не представлялось возможным. 
- Добрый вечер, - поздоровался Гюнтер. 
- Не уверен, - скрипучим бесполым голосом отозвалась голова. - Вряд ли вечера в Таунде можно назвать добрыми. Проходите, садитесь. 
Гюнтер взгромоздился на стул у стойки. Кисти рук подтянулись к подбородку головы, и узенькие острые плечи, натянув серую материю коротких рукавчиков то ли рубашки, то ли платья, упёрлись в мочки ушей. 
- У вас усталый вид. Кофе? 
- Да, пожалуй, - кивнул Гюнтер. - Спасибо... э-э... фру Брунхильд. 
Человек за стойкой снисходительно улыбнулся. 
- Можно и фру Брунхильд, - согласился он. - В моём возрасте это уже не имеет значения. 
Гюнтер недоуменно поднял брови. 
- Фру Брунхильд - моя сестра, - объяснил человек за стойкой и, повернувшись боком к Гюнтеру, включил кофеварку. Из-за края стойки стал виден безобразный горб. 
- Младшая. Вот уже два месяца я её подменяю, - продолжало объяснение горбатое оно. - А мне, вообще-то, здесь нравится. Днём люди часто заходят, есть с кем поболтать, или хотя бы переброситься парой слов. Только вот по вечерам скучно. Раньше, когда аптекарь Гонпалек был жив, он торговал напротив, мы частенько беседовали с ним по вечерам за чашкой кофе. Очень эрудированный человек был. Приятно послушать. Сломали... Пожалуйста, ваш кофе. 
Гюнтер взял чашечку, сделал маленький глоток. 
- Сахар? Сливки? Бизе? Эклер? 
- Я бы закурил, с вашего позволения. 
На мгновение на старческом лице появилась тень колебания. 
- Пожалуйста. 
Перед Гюнтером появилась пепельница, извлечённая из-под стойки. 
- Детей в это время сюда уже не водят, да и взрослые тоже... Вы первый мой вечерний посетитель после Гонпалека. 
Гюнтер закурил. 
- Я не совсем понял, что значит - сломали? Убили? 
Старческие губы сложились в куриную гузку, фыркнули. 
- Сломали - значит сломали. А убили... По официальной версии Гонпалек повесился. Только спрашивается, кому нужна рука и внутренние органы самоубийцы? 
Гюнтер насторожился. Опять лист номер двадцать три из другого дела. Он изобразил на лице крайнюю степень недоумения. 
- То есть? 
- А почему, по-вашему, вечером в Таунде не встретишь прохожих, а окна на ночь запираются ставнями? Вы ведь приезжий и заметили, вероятно, что люди в Таунде не особенно разговорчивы. Я - исключение. В моём возрасте по-другому смотрят на жизнь. Так сказать, из-за кладбищенской ограды. А потом, я люблю поговорить, старческое наверное, и мне уже всё равно, придут ко мне ночью, или не придут. Говорят, что старые люди особенно дорожат жизнью. Возможно. Я - нет. Для меня ее осталось так мало, что мне плевать на страх, которым охвачен весь Таунд. Последние дни жизни я хочу провести так, как мне хочется. А из моих пристрастий осталось одно - приятно провести время в беседе с кем-нибудь. Так зачем отказывать себе в последнем удовольствии. Не так ли? 
- Ну... - неопределенно протянул Гюнтер. Ему была не совсем понятна связь между молчанием горожан и самоубийством аптекаря. 
- Так вот, о руке и внутренних органах. В средние века из частей тела повешенного еретика готовили разные бесовские снадобья. Теперь понятно? 
- Вы хотите сказать... 
- Именно. Ещё кофе? 
Гюнтер машинально кивнул. Его передёрнуло. 
- Мерзко! 
- Ну почему? Если вдуматься, то почти то же самое делают с трупами в морге. Различие состоит лишь в том, что для снадобий требуются части тела непременно с висящего трупа, только с еретика, и операция проводится не когда вздумается, а ровно в полночь. 
- Еретика... - пробормотал Гюнтер. - Пожалуй, мы все в наше время годимся для такой роли. 
- Да. Но Гонпалек особенно. Мы, так сказать невыявленные еретики. А аптекарь... Вы знаете, полгода назад нас, как говорят в городе, посетила божья благодать... 
- Я слышал... Так это тот самый аптекарь, который снял с себя анафему покаянной молитвой?! 
- Вот именно. Как видите, по всем канонам инквизиции он единственный в городе, кого церковь может с полном основанием назвать еретиком, пусть даже и раскаявшимся. Не зря же его нашли повешенным в жёлтом балахоне, разрисованном чертями, и в таком же шутовском колпаке. 
- Вы полагаете, что это не самоубийство? 
- А вы как полагаете? 
- М-да... - Гюнтер затушил окурок и достал следующую сигарету. - А полиция? 
- Официальную версию вы знаете. В полиции тоже служат люди. И у всех есть семьи... И никто не хочет последовать за аптекарем. 
- Но это же абсурд! Полиция боится обыкновенной банды распоясавшихся юнцов! Что они - мафия, что ли? 
Губы, то ли горбуна, то ли горбуньи, изобразили горькую усмешку. 
- А вы когда-нибудь видели настоящую ведьму, голую, летящую по воздуху верхом на метле? У нас, может, и сподобитесь. Тем более, завтра полнолуние... И, поверьте, к мистике в Таунде относятся очень серьёзно. Чересчур она материальна. Что же касается банд юнцов, то, если бы вы служили в полиции, знали бы, что подобные банды всего лишь накипь. Кто-то действительно летает на метлах, наводя ужас на весь город, крадет некрещённых младенцев, напускает порчу, причём, весьма материальную, а молодёжь им подражает. Играет в ведьм и колдунов, жестоко играет. Но их игры лишь пена. Варево варится другими. 
"Стоп! - сказал себе Гюнтер. - Вот мы и вышли на младенцев..." 
- Вы служили в полиции? - быстро спросил он. 
- C моими-то недостатками? - беззлобно рассмеялся бесполый горбун. - Для того, чтобы знать, кому и чему подражает молодёжь, достаточно иметь трезвую голову, умение анализировать и кипу газет под рукой. 
- Вы, я вижу, реалистически смотрите на мир, - проговорил Гюнтер. - Но одновременно почему-то напускаете мистического туману. Не могу представить, что вы сами верите в некротические бредни. 
Остренькие плечики неопределенно дёрнулись. 
- Я не заставляю вас верить. Поживёте в Таунде, сами увидите. 
Гюнтер покивал, соглашаясь, и осторожно спросил: 
- Мне почему-то кажется, что нервное расстройство вашей племянницы как-то связано с бесовскими играми молодёжи... 
- Её окунули в самое варево. - Лицо горбуна помрачнело. Она служила сиделкой в госпитале святого Доменика, и во время её дежурства похитили трёх младенцев. Прямо у неё на глазах. 
Гюнтер сочувствующе склонил голову. 
- Да, я слышал... Говорят даже, что один ребёнок самого бургомистра... 
Редкие брови горбуна взметнулись вверх. Послышался кашляющий звук, похожий на кудахтанье. 
- Ах уж эти сплетни о баронессе! По секрету скажу, Марта, ну, моя племянница, рассказывала, что доктор Бурхе лет пять назад негласно обследовался в госпитале на предмет бездетности. Результат оказался для него безнадёжным. 
- Вот что значит сплетни! - хмыкнул Гюнтер. - Мне кажется, что в том мистическом тумане, который вы пытались здесь напустить, такая же доля истины. Вот, например, ваша племянница - она видела похитителей? Реальных, не мистических ведьм на помелах? 
- Боюсь, что как раз здесь вы и ошибаетесь. Сцена похищения, а, может быть, сам вид похитителей оказали на Марту столь сильное воздействие, что она три дня находилась в каталептическом состоянии. Сейчас ходит как сомнамбула, напичканная транквилизаторами, а стоит спросить о похищении, впадает в истерику. Психика у неё нарушена основательно. И ещё. Никогда не верила в бога, но после происшествия буквально пропадает в церкви и молится просто неистово... 
Гюнтер сочувствующе покивал и понял, что ему пора ретироваться. Во всяком случае большего он из горбуна вытащить не сможет. Разве что уточнит его пол. 
- Извините, - сказал он. - Я, кажется, разбередил вам душу неприятными воспоминаниями. Благодарю за кофе. Сколько я должен? 
- Не за что извиняться. А кофе будем считать моим угощением. Мне было приятно, что хоть в этот вечер кто-то разделил моё одиночество. 
- В таком случае, благодарю за угощение. Всего вам хорошего. 
- И вам всего хорошего, - услышал он вслед. - Будьте осторожны на улице. В Таунде вечер. 
Глава пятая 
Пока Гюнтер сидел в кондитерской, смерклось окончательно. Глубокий вечер медленно переходил в ночь, но как-то непривычно, не по-городскому - при полном отсутствии пешеходов, автомашин, сияния люминесцентных реклам и вывесок, музыки из открытых дверей ночных клубов и ресторанов. Правда некоторые витрины всё-таки светились, но блекло, через плотные шторы, да кое-где из окон сквозь ставни прорезались полоски света. Живя в соответствии с патриархальным укладом, город засыпал рано, с заходом солнца. И без того узкие улицы, казалось, сдвинулись чёрными стенами, почти срослись крышами, в прорезь между которыми проглядывало необычное для города ярко-звёздное небо. 
Наконец-то дело начинало прорисовываться. Конечно, рассуждения "горбатого оно" о пене и вареве - чушь обывательская. Молодёжная банда может запугать нескольких владельцев магазинов, кафе, - пусть даже целый квартал. Но чтобы весь город? Да ещё так, чтобы полиция боялась расследовать дело о похищении младенцев? При воспоминании о детях у Гюнтера неприятно засосало под ложечкой. Проведение параллели с "самоубийством" аптекаря вызывало омерзительнейшие ассоциации. Как сказал горбун: "похищение некрещённых детей?" Если так, а, похоже, что это действительно так, то далеко ребята зашли в своих неомистических игрищах. 
Гюнтер остановился у одного из домов и при свете зажигалки разглядел название улицы. Стритштрассе, 15. Несмотря на темноту, шёл он верно. Ещё два поворота, затем ресторанчик "Звезда Соломона", а дальше площадь и гостиница. Вспомнил, что в соседнем доме живёт магистр Бурсиан, и у него мелькнула мысль воспользоваться приглашением и зайти к старику. Но тут-же одёрнул себя. Чересчур он вымотался для вечерней беседы, и, кроме того, если верить горбуну, то поздним вечером его никто на порог не пустит. 
"Бог с ним, с магистром, - подумал он и снова вернулся к размышлению о деле. - С младенцами кое-что выяснили. Похоже, о похищении в городе знают все, и чьих рук это дело - тоже. Пусть не конкретно, но знают. И доктор Иохим-Франц Бурхе, он же бургомистр, он же охотник, он же работодатель. Он же отец одного из похищенных младенцев, которого от него быть не могло. Тогда, спрашивается, зачем ему это нужно? Для поддержания паблисити бургомистра и установления мира и спокойствия в городе? Не слишком ли всё просто и... накладно для бургомистра? Или он платит не из своего кармана, а из и без того оскудевшего бюджета бургомистрата?" 
Попадись ему это дело с год назад, он бы только обрадовался такому повороту. Когда известны столь конкретные причины похищения (Гюнтер поёжился), найти преступников - дело чистой техники. И не ёжился бы он сейчас, и спала бы его совесть, как спала она, когда он предавал чужую любовь в деле с сыном газетного магната. 
Тишина улицы действовала подавляюще, заставляла поневоле настораживаться, и поэтому голоса Гюнтер услышал издалека. Вначале приглушённые, по мере приближения они становились всё чётче. Он замедлил шаг. 
Говорили женщины, судя по звонким голосам, молодые. Говорили открыто, не таясь, что несколько удивило Гюнтера. Похоже, одна из них командовала, а остальные, изредка откликаясь, выполняли какую-то работу. Доносились звуки неясной возни, звяканье, что-то лилось. 
Гюнтер осторожно приблизился. 
- Эй, суккуба! Кто там наверху? 
- Суккуба Ивета! 
- Радиатор больше поливай, радиатор! А ты, суккуба, подай ей ещё канистру. А где суккуба Мерта? Опять её нет! 
- Мерта разбирается с одной праведницей... 
- Сколько раз повторять, что не Мерта, а суккуба Мерта! 
Гюнтер остановился метрах в пятнадцати и стал пялить глаза в темноту, пытаясь что-нибудь рассмотреть. Но зрение оказалось бесполезным. Гораздо больше говорили слух и обоняние: в темноте булькало, лилось и сильно пахло бензином. 
- Ещё есть? - донеслось из темноты. 
- Последняя. 
- Заканчиваем. Канистры бросайте на сиденье. 
Послышался глухой стук сбрасываемых в кучу пустых пластиковых канистр. Журчание прекратилось. 
- Всё? 
Слышалось только непрерывное быстрое капанье. 
- Всё. 
- Суккубы Мерты так и нет? Начнём без неё. 
Несколько мгновений длилось молчание, затем изменённый женский голос жутковато протяжно провыл: 
- Именем Сатаны! 
- И вящей тёмной силой его! - подхватил глухой хор женских голосов. 
И тут же полыхнул огромный огненный шар, больно резанув по глазам. Гюнтер поспешно отступил в тень. 
В нише между домами пятиметровой высоты кострищем пылала уборочная машина. Чуть в стороне полукругом к огню стояло с десяток обнажённых женщин с какими-то длинными палками в руках. 
"Вот это да!" - изумился Гюнтер, отступая дальше в тень за угол дома. 
Но рассмотреть женщин подробнее ему не удалось. Сзади послышалось торопливое шарканье. Он резко повернулся, и тут-же получил по лицу жёсткий удар пучком сухих веток. Схватившись за щёку, отпрыгнул к стене, вжался в неё спиной и принял защитную стойку. Но повторного нападения не последовало. Ударивший настолько быстро проскочил вперёд, к пылающей уборочной машине, что Гюнтер успел заметить только тень. 
Суккуба Мерта? - послышалось от огня. - Опять опоздала? С праведницей никак совладать не можешь? Придется тебя к козлу направить... 
- Там кто-то есть! - вместо оправданий услышал Гюнтер. - Я его зацепила! 
"Это обо мне", - понял он и, отпрянув от стены, побежал по улице прочь. Попасться в руки сонму эксгибиционисток ему не улыбалось. 
Он бежал, стараясь ступать по булыжнику как можно тише. Хорошо, что подошвы туфель каучуковые, а огонь, горевший в нише между домами, не освещал спину. Как назло, совсем некстати разболелась нога, и тут Гюнтер вспомнил, что ближайший переулок находится метров за пятьсот. Тогда он, рискуя переломать себе ноги о ступеньки крылец подъездов, побежал вдоль домов, отталкиваясь от стен правой рукой, а левой держась за саднящую щёку. 
Ему повезло. Метров через тридцать рука ткнулась в пустоту и он, не раздумывая, нырнул в подворотню. Хотел сразу же за углом вжаться в стену но неожиданно наткнулся на кого-то, тоже прячущегося здесь, плотного и маленького. Человек сдавленно икнул, Гюнтер сильнее придавил его к стене и зажал рот ладонью, ощутив под рукой жёсткие топорщащиеся усы. Другая рука чисто профессионально пошла вниз, делая отсечку, попала по руке сопротивляющегося, и о мостовую тяжело ударился пистолет. Человек судорожно всхлипнул, но не затих и принялся тыкать Гюнтеру в живот чем-то колющим. Тогда Гюнтер ударил его коленкой в пах и снова провёл отсечку. Под ребром ладони хрустнула палка. Одновременно с этим Гюнтер сильно оттолкнул от себя голову человека, пытаясь ударить его затылком о стену. Глухо звякнуло - похоже, на человеке была каска. Защищающийся мгновенно воспользовался неудачей Гюнтера - чуть ослабевшей хваткой за рот - и попытался укусить. Гюнтер отдёрнул руку, хотел схватить толстяка за ворот, чтобы провести удушающий приём, но пальцы заскользили по плотной жёсткой материи. Коротышка, очевидно собрав последние силы, боднул Гюнтера каской. В нагрудном кармане хрустнули очки, и Гюнтер, оторвав от ворота защищающегося пуговицу, отлетел к противоположной стене. Фотоаппарат мотнулся на плече и сочно врезался в каменную кладку. 
Человек заметался в подворотне, не найдя другого выхода выскочил на улицу... И угодил в самую гущу погони. 
- Вот он! - послышался ликующий женский крик, и неясные тени заметались по улице. Затем донёсся глухой стук падающего тела и шорохи возни на мостовой. 
- Попался поросеночек! Упитанный ты наш! 
В ответ раздался ужасный, леденящий душу вой. Гюнтер оцепенел, по коже пробежали мурашки. 
- Что воешь, поросеночек? Глупый! Берите его, суккубы! 
Похоже, его подхватили и поволокли по мостовой. Вой быстро удалялся, будто пойманного человека везли на машине. При этом слышалось быстрое ритмичное шарканье, словно на колёса автомашины нацепили щётки, подобно тому, как зимой надевают цепи. 
Вой давно стих, а Гюнтер всё никак не мог выйти из оцепенения. Чисто машинально сунул в карман зажатую в кулаке пуговицу и, не рискуя включать зажигалку, пошарил по мостовой. Найдя чужой пистолет и подобрав обломки палки, он переждал немного и только тогда осторожно вышел на улицу. 
Тишина. Будто ничего не случилось. Ни одно окно, ни одна дверь не приоткрылись. Улица словно вымерла. Чёрные дома стояли мрачным ущельем. Только из ниши между домами, бросая на стены блики, вырывались дымные языки пламени. 
Нетвёрдой походкой, со всё ещё звенящим в голове леденящим воем, Гюнтер опасливо приблизился к огню. Возле горевшей машины никого не было. Гудело пламя, трещала, сворачиваясь, оранжевая краска, со взрывом, разметывая искры, лопнули вначале одна, а затем другая покрышки. 
Гюнтер поднял руки к лицу, чтобы вытереть пот, и увидел, что они заняты. Он сунул пистолет в карман, а обломки палки внимательно рассмотрел. Модная в Таунде трость. Осиновая. Кол. Он швырнул обломки в огонь. 
В горящей машине что-то со звоном щёлкнуло, и из образовавшейся трещины в баке с мыльным раствором засипела тоненькая струйка пара. 
"Пора уходить", - понял он. Повернулся и ощутил, как под ногами хрустят сухие ветки. Тупо посмотрел на мостовую - разбросанных веток было много, - потрогал щёку. Затем нагнулся и подобрал несколько штук. 
Шипение струи пара за спиной перешло в угрожающий свист, и Гюнтер заспешил прочь. Только когда раздался оглушительный взрыв, он остановился и оглянулся. В отсвете огня на мостовую выплеснулась волна пены, сквозь неё выскочило пару языков пламени, и всё погасло. Остался только звук: шипение, потрескивание, да щелчковый звон остывающего металла. 
До гостиницы он добрался без приключений. У входа немного задержался: как мог почистил костюм, снова потрогал саднящую щёку, посмотрел на башенные часы. В ярком свете практически полной луны часы показывали далеко за полночь. Он сверил время с ручными часами и вспомнил, что на этом меридиане в летнее время смеркается около одиннадцати. 
Ночным портье оказался тот же приветливый парень в очках. 
- Добрый вечер, - поздоровался Гюнтер, стараясь держаться к нему правой стороной лица. 
- Добрый... - с некоторым сомнением протянул парень, внимательно рассматривая Гюнтера. Он заложил страницу своего фолианта закладкой и аккуратно закрыл его. Как в полицейском участке закрывают перед подследственным досье, чтобы он не смог ничего прочитать. Затем подал ключ. 
- Простите, как вас зовут? - спросил Гюнтер. 
- Петер. 
- Будьте любезны, Петер, передайте горничной, чтобы с утра меня не беспокоила. Кофе пусть подаст после одиннадцати. И обязательно газеты. 
- Хорошо, гирр Шлей. Спокойной ночи. 
- А вам спокойного дежурства. 
Оставив на конторке мелочь, Гюнтер поднялся на второй этаж. В конце коридора кто-то запирал дверь, а затем из коридорчика, соседнего с номером Гюнтера, появилась фигура высокого поджарого мужчины и направилась навстречу. 
"Ещё кто-то хочет совершить ночную прогулку, - подумал он. В голове почему-то возникли глупо-садистские ассоциации. - Интересно, если он попадет в лапы к суккубам будет ли столь же страшно выть, как коротышка?" 
Они поравнялись. У мужчины было волевое замкнутое лицо, под пиджаком ощущались тугие, без грамма жира сплетения мышц. 
"Нет, не будет, - решил Гюнтер. - Материться будет. Если только всем кости не перемелет..." 
У своей двери он остановился и посмотрел вслед соседу. Мужчина свернул на лестницу и, судя по звуку шагов, стал спускаться. 
"Где-то я видел его лицо, - неожиданно подумал Гюнтер. Он напряг память. - Лицо немного моложе... Давно, значит, встречались... Кажется, что-то связанное со старыми политическими лидерами левых европейских партий... фотографиями в газетах... То ли Арисменди, то ли..." 
Он вспомнил, и неприятный холодок зашевелился в груди. 
"Моримерди! Ничего общего с политическими деятелями, кроме созвучия фамилии, и, тем более, с газетными фотографиями. Если у политических деятелей карьера начинается фотографиями на газетных полосах, то у таких, как Моримерди, - заканчивается. Военная контрразведка. Лет двенадцать назад было одно дело у политической полиции с военной контрразведкой. Тогда Моримерди проводил совместное совещание. Вряд ли он, конечно, помнит рядового инспектора политической полиции, тем более, что Гюнтер на совещании не выступал. Хотя, чем чёрт не шутит! Да, но что нужно здесь военной контрразведке?!" 
Гюнтер задумчиво стоял у двери, подбрасывая в руке ключ. И тут заметил, что из-под неё просачивается полоска мигающего, мертвенного света. 
"Господи, - подумал он, - не хватало мне самому удариться в некроманию!" 
Он прислушался и сквозь толстую, наверное, дубовую, прошлого века, дверь с трудом расслышал, что в номере какой-то мужчина что-то истерически выкрикивает. 
"Будет интересно, если голые девки-ведьмы приволокли коротышку именно в мой номер и устроили здесь шабаш", - мрачно подумал он и осторожно потянул за ручку. Дверь оказалась не запертой и легко приоткрылась. 
В номере на стене во всю мощь работал телевизор. Пастор новореформистской церкви в Брюкленде преподобный отче Пампл, затмивший своими проповедями массу телезвёзд, отправлял службу на стотысячном стадионе "Уикли". 
- Грядет! - исходил пеной воинствующий пастор. Он сорвал с себя мирской пиджак и безжалостно топтал его. В белой рубашке, галстуке бабочкой и с микрофоном в руке пастор был похож на конферансье. 
- Сатана грядет! - вещал он громоподобным гласом гигаваттных динамиков. - На погибель нам и детям нашим! В обличье бледном... и со звездой красной!.. 
Стадион ревел. 
Гюнтер вошёл в номер и закрыл дверь. Затем обошёл вокруг королевской кровати. Здесь, не видимый от дверей, стоял столик на колесиках, уставленный бутылками и закусками, а на кровати, поджав под себя ноги, сидела смазливая брюнетка в пышном, напоминающем ком пены из огнетушителя, платье. С неуёмным восторгом, словно наблюдая финальный матч по кетчу, она смотрела на экран. 
- Я, случайно, не ошибся номером? - спросил Гюнтер. 
Брюнетка, наконец, заметила хозяина. 
- Ну, вот, - сказала она голосом горничной и надула губы. Приглашает поужинать, а сам бродит где-то! 
Гюнтер налил себе четверть стакана, выпил. Кажется, что-то французское, ударившее в нос парфюмерным букетом. 
"Девочка не прочь погулять за чужой счёт", - вяло подумал он. 
- Я сейчас, - буркнул Гюнтер и прошёл в ванную комнату. 
В зеркале он внимательно осмотрел лицо. Вся левая половина, не только щека, но и лоб, затекла багровыми рубцами. К счастью, царапин не было. Если после душа сделать массаж с лосьоном, то к утру должно пройти. 
Положил букет сухих веток на край умывальника и снял с плеча фотоаппарат. В футляре что-то жалобно звякнуло. 
"За ваш счёт, доктор Бурхе", - мрачно констатировал он опуская фотоаппарат в мусорную корзину, даже не открыв футляра. Туда же и за тот же счёт последовали и раздавленные солнцезащитные очки. Затем он стал выгребать из карманов и отправлять в корзину все сегодняшние покупки. 
Боевой трофей оказался армейским "кольтом". Гюнтер переложил его в освободившийся карман, а со дна извлек пуговицу. Блестящую, просто сияющую, форменную пуговицу с полицейского мундира. Он вспомнил усы под своей ладонью, закрывающей рот коротышки в подворотне, каску и искренне пожалел служаку полицейского с "проникающим" взглядом. Пуговица полетела в унитаз. Незачем прислуге её видеть. Затем он вспомнил о соседе, за ремешок извлек из мусорной корзины фотоаппарат, открыл его и засветил плёнку. 
Глава шестая 
Пещера напоминала нору, старую и заброшенную. В сером мраке угадывались рыхлые земляные стены, с низкого, в рост человека, свода пучками сочащихся влагой мочал свешивались корни с комьями земли. Под ногами чавкало, а из глубины норы доносились чёткое ритмичное шарканье. Шурх-шурх, шурх-шурх. Сухой звук в пропитанной сыростью норе казался нереальным. 
Осторожно отводя от лица свисающие корни, Гюнтер пробирался на звук. Сверху с шорохом сыпались комки рыхлой мокрой земли, застревали в волосах, попадали за шиворот. Гюнтер шёл и шёл, а звук не приближался. Далеко спереди появился жёлтый лучик света, он мигал, иногда надолго исчезал, но рос, разгорался, пока не превратился в пламя свечи. Гюнтер остановился. Учащённо забилось сердце. Поперёк норы стояла большая трёхсотведёрная бочка, наполовину вкопанная в землю, на ней горела оплывающая воском свеча, а за бочкой, охватив её руками, сидел огромный, красный в отблеске света, мрачный человек и, наклонившись вперёд, не отрываясь, смотрел на свечу. Был он тучен, волосат и безобразен. Руки и грудь настолько сильно заросли густой седой шерстью, что трудно было различить где его собственная, а где шерсть безрукавки из овечьей шкуры. Гладко выбритое лицо имело мало общего с человеческим: нос-свиным рылом, рот-пастью, с торчащими сомкнутыми клыками. 
Гюнтер застыл на месте, боясь пошевелиться. Казалось, сделай он движение, его заметят, и произойдёт нечто страшное. 
Откуда-то со стороны, словно голос диктора за кадром, донеслось: - "Это был вурдалак. - Почему-то голос говорил в прошедшем времени. - Звали его Аристарх Васильевич, но сырое мясо он тоже ел и свернувшейся кровью не брезговал..." 
Страх толчком крови перешёл в необузданный ужас, хотелось дико закричать и бежать без оглядки, но Гюнтер оцепенел и не мог пошевелиться. Гулко стучало сердце, шорох падающих капель превратился в шум сильного дождя, и всё тем же метрономом звучало непонятное сухое шарканье. И тут он заметил рядом с бочкой рыжую то ли собаку то ли лисицу со свалявшейся шерстью. Она сидела на земле остервенело грызла полусгнившую лопаточную кость и затравленно косилась на Гюнтера. Хвост её шаркал по бочке и раздавалось: шурх-шурх, шурх-шурх... 
Свеча оплыла, остался один огарок, и огонёк замигал. 
- Ну, вот и всё...- утробным голосом удовлетворённо протянул вурдалак и стал медленно подниматься. Казалось ног у него нет, а из-за бочки, подобно опаре, вырастает только чудовищно огромное необъятное туловище. Когда голова вурдалака достигла свода пещеры, он перестал расти. Взгляд наконец, оторвался от свечи, пополз по бочке, затем по земле, достиг ног Гюнтера и начал подниматься вверх. Гюнтер почувствовал, как его тело постепенно каменеет под взглядом вурдалака. Окаменение поднималось всё выше, вот уже достигло горла, перехватило дыхание... Сейчас они встретятся взглядами... И тут свеча погасла. 
Превозмогая окаменение, Гюнтер рванулся в сторону и очнулся от кошмарного сна, сидя на кровати. 
Уже рассвело, в открытое окно вливался свежий утренний воздух. Всё ещё не придя в себя и не совсем понимая, где находится, Гюнтер огляделся. Рядом с кроватью стоял передвижной столик с остатками ужина, а на одном из кресел опавшей пеной лежало надувное платье горничной. Самой горничной ("Чёрт, - подумал он, даже имя не спросил...") в номере не было, но из ванной доносился шум душа. Как шум дождя. А из открытого окна слышалось то самое "шурх-шурх..." 
Он облегчённо откинулся на подушку. Давненько не видел снов. А уж кошмаров, наверное, с детства. Верный привычке всё подвергать анализу, он принялся разбирать кошмар. Несомненно, между сном и вчерашним днём прослеживались явные ассоциативные связи. Темнота, вурдалак - это ночной Таунд и шабаш суккуб. Даже то, что вурдалак русский, объяснялось вчерашней мессой пастора Пампла на стадионе "Уикли". Другое дело, откуда голос за кадром и имя?.. Он вспомнил. Недавно по телесети прошёл сериал американского боевика, в котором контингент американской космической станции ядерного базирования спасает в открытом космосе двух терпящих бедствие русских астронавтов. Конечно, оба они оказываются кадровыми кагебистами, проникшими на станцию с целью запустить ракеты на Штаты и начать ядерную войну. И звали их Аристарх Натальевич и Вольдемарис Васильевич... Чушь. А вот откуда собака? Кот, что ли? Единственная ассоциация была с цветом шерсти - слишком он похож на выцветшие чернила визитки магистра Бурсиана. 
- Шурх-шурх, шурх-шурх... - доносилось из открытого окна, и Гюнтер вспомнил вчерашнее шарканье по мостовой Стритштрассе. 
Он спустил с кровати ноги, хотел встать, но тут же, охнув, снова сел. Лодыжка правой ноги распухла, по коже пошли сизые разводы. 
"Добегался", - подумал он, но всё же встал и, стараясь сильно не наступать на ногу, проковылял к окну. На площади человек в фартуке поверх чёрного выходного костюма подметал мостовую куцей метлой. 
"Вот, значит, что за палки я видел вчера у суккуб", - понял Гюнтер. 
Человек повернулся, и он узнал Петера, ночного портье. Петер улыбался и работал с удовольствием. Можно было подумать, что роль дворника ему нравится и что его костюм предназначен именно для таких целей. 
Гюнтер отошёл от окна. Взгляд, скользнув по платью горничной, перескочил на журнальный столик. На столике среди разбросанных в беспорядке газет лежала дамская сумочка. Она чем-то напоминала обложку фолианта портье - добротная тёмная кожа, застёжка с пряжками, золотое тиснение букв, - и только длинный ремешок выдавал её истинное предназначение. 
Гюнтер подошёл поближе и прочитал: "Ганс Христиан Андерсен". Сумочка всё же оказалась книгой. Только зачем такой длинный ремешок - через плечо носить, что ли? Вспомнив магистра Бурсиана, Гюнтер с улыбкой расстегнул пряжки и открыл книгу. Наугад, где-то посередине. 
"Кухня ломилась от припасов, - прочитал он, - жарили на вертелах лягушек, начиняли детскими пальчиками колбасу из ужей, готовили салаты из поганок, мочёных мышиных мордочек и цикуты. Пиво привезли от болотницы, из её пивоварни, а игристое вино из селитры доставали прямо из кладбищенских склепов. Всё готовили по лучшим рецептам, а на десерт собирались подать ржавые гвозди и битые церковные стекла". 
Гюнтер с недоумением захлопнул книгу и принялся застёгивать пряжки. Вот уж никогда бы не подумал, что Великий Сказочник писал такое. И тут он заметил, что надпись на обложке серебряная, а не золотая, как ему показалось вначале. Гюнтер убрал руку и прочитал: "Malleus Maleficarum". Он перевернул книгу. На другой стороне обложки никаких надписей не было. 
- Что за чертовщина?! - тихо выругался он и снова стал расстёгивать пряжки. Но раскрыть книгу не успел. От кровати послышалось грозное шипение, и Гюнтер застыл на месте. 
На полу сидел чёрный с металлическим ошейником кот из мотеля "Охотничье застолье". Пасть его была ощерена, глаза горели недобрым огнем, тело напряглось, готовясь к прыжку. 
"Пистолет... Где пиджак?!" - лихорадочно пронеслось в голове. Гюнтер ещё не успел подумать, что спасительного мелового круга здесь нет, как кот прыгнул. 
Он швырнул навстречу коту книгу и бросился к шкафу, куда ночью повесил пиджак. Но шкафа не достиг. правая нога подвернулась, острая боль пронзила ступню, и он упал. Боль была адской, однако чувство контроля над собой Гюнтер не потерял. Он перекатился на спину, подобрался, готовясь встретить новый прыжок кота. 
Но кот и не думал нападать. Он схватил зубами книгу за ремешок и неспешно затрусил к окну. В сторону Гюнтера кот не смотрел. Вспрыгнул на подоконник - при этом книга встрепенулась страницами, как пойманная птица - и ступил на карниз. 
Превозмогая боль, Гюнтер подхватился на ноги, распахнул шкаф и, сорвав с вешалки пиджак, бросился к окну. Кот уже прошёл по карнизу до угла дома и теперь сидел там, гордо зажав в зубах добычу. Из-под мышки у него торчал невесть откуда взявшийся зонтик. 
Гюнтер лихорадочно зашарил по карманам пиджака, схватил за рукоять полицейский "кольт", но извлечь его не смог. "Кольт" запутался в подкладке и никак не пролезал в прорезь кармана. 
- Что здесь происходит? - раздался за спиной женский голос. - Что за грохот? 
Гюнтер резко повернулся. В дверях ванной стояла голая мокрая горничная. Её поза, обнажённое тело настолько ярко ассоциировались с ночными суккубами, что Гюнтер растерялся. 
- Да вот... - пробормотал он, комкая в руках пиджак. Упал... Нога у меня... 
Он швырнул пиджак в свободное кресло. 
Горничная проводила пиджак недоверчивым взглядом, затем подошла к окну и выглянула на площадь, перевесившись через подоконник. 
- Петер подметает! - хихикнула она. - Привет, Петер! 
Она замахала рукой. 
Гюнтер схватил её за плечи и оттащил от окна. 
- Ты бы ещё на площадь голой выбежала!.. 
- А что такого? - снова хихикнула горничная и спросила: Так что у тебя с ногой? 
Гюнтер показал. Она посмотрела на ногу, покачала головой, поцокала языком. 
- Где тебя так угораздило ? Обожди немного, я сейчас. 
Она подхватила платье и скрылась в ванной комнате. 
И не успела дверь за ней закрыться, как Гюнтер снова выглянул в окно. Кота на карнизе уже не было. Единственное, что он успел заметить, так это раскрытый белый, красными цветочками, зонтик, наполовину торчащий из-за угла гостиницы почти у самой мостовой. Зонтик захлопнулся и исчез за углом. Гюнтер ошарашенно обвёл взглядом площадь. Петер, встретив его взгляд, перестал подметать, улыбнулся, подмигнул, и Гюнтер непроизвольно отпрянул от окна. 
В голове царил полный сумбур. Коты, суккубы, метлы, горничные-двойняшки, осиновые колы, еретики, младенцы, вурдалаки... В памяти всплыл силуэт горничной в проёме двери ванной комнаты, и Гюнтер запоздало поёжился. 
Он ещё раз внимательно прошёлся взглядом по комнате. Под журнальным столиком стояли босоножки и ещё одна, теперь уже настоящая, дамская сумочка. Не раздумывая (горничная в любой момент могла войти), он выдернул из-за лацкана пиджака иглу-микрофон и хотел воткнуть её в подошву босоножки. Но, подняв босоножку, даже не стал пытаться. Босоножка была как гиря, подошва из цельного куска дерева - очередной стон моды, докатившийся то ли из средневековой Японии, то ли из застывшего во времени Тибета. Гюнтер поставил босоножку на место и воткнул иглу под монограмму на сумочке. Конечно, сумочка бывает с хозяйкой реже, чем босоножки, но выбирать не приходилось. Тем более, что он вообще не был уверен, стоит ли это делать. Так, для проформы. 
Из-за двери ванной комнаты доносился ритмичный звук надуваемого платья. Гюнтер вздохнул и набросил на себя халат. 
Через минуту из ванной комнаты появилась одетая горничная, платье на ней нелепо пузырилось. Она подошла к Гюнтеру почти вплотную, снова критически осмотрела ногу и приказала: 
- А ну садись! Садись, садись... 
Он сел в кресло. Горничная взяла сумку и опустилась возле его ног на колени. 
- Так болит? - спросила она, ощупывая ступню. 
- Не очень... - поморщился Гюнтер. - Как тебя зовут? 
Горничная бросила на него изумлённый взгляд и рассмеялась. 
- Линда. Между прочим, мы вчера утром знакомились. 
"Действительно, было такое... - вспомнил Гюнтер. - Только, может быть - суккуба Линда?" Он изобразил на лице смущение. 
- Ничего страшного, - подвела итог осмотра Линда. 
- Сейчас мы её разотрём чудодейственной мазью, и всё как рукой снимет. 
Она достала из сумочки баночку с ядовито-зелёной мазью и стала наносить её на ногу. Гюнтер поморщился. Вид "чудодейственной" мази вызывал почему-то воспоминание о детских пальчиках, зафаршированных в колбасу из ужей. Ему остро захотелось, чтобы горничная побыстрее ушла, и он смог бы заняться делом. 
Ногу от втираемой Линдой мази стало покалывать, а затем она постепенно занемела, как от анестезина. Несмотря на энергичный массаж, ступня не разогрелась, а наоборот похолодела; кожа на ноге побледнела, словно в составе мази было что-то отбеливающее, сквозь неё ярко высветились сине-голубые вены. 
- Ну-ка, попробуй ступить, - предложила Линда. 
Гюнтер встал и чуть не упал. Боль исчезла, но появилось странное ощущение необычной лёгкости в ступне. Он прекрасно чувствовал ногу и контролировал её, но в то же время она как бы зажила своей жизнью - стала лёгкой до невесомости и, более того, её словно что-то подталкивало вверх. Гюнтеру показалось, что натри ему Линда и вторую ногу, он бы воспарил над землёй и смог ходить по воздуху. 
- Огурчик! - заключила Линда, пряча баночку с мазью в сумочку. - Повязку можешь не делать. К вечеру забудешь, какая нога у тебя болела. 
- Спасибо, - неуверенно поблагодарил Гюнтер. 
Покачиваясь с пятки на носок он пытался приноровиться к новому качеству ноги. 
Линда фыркнула. 
- Пока! - небрежно попрощавшись, она закинула сумку через плечо и направилась к двери. Бесформенная пена платья скрипела, шуршала и пузырилась аэростатом индивидуального пользования на каждом шагу. 
- А как насчёт сегодняшнего вечера? - спросил вслед Гюнтер, страстно желая, чтобы его не было. 
- Завтра, птенчик. Сегодня я занята. 
- Дежуришь в ночь? 
- Нет. Просто сегодня полнолуние, - многозначительно сказала она и, противно скрипнув платьем по филёнке двери, вышла. 
Гюнтер поморщился как от зубной боли. "Чёрт бы вас всех побрал с вашей таинственностью и многозначительностью!" Он подождал, пока шуршание платья в коридоре не стихло, и запер дверь на ключ. Затем быстро извлек из сумки идентификатор и попытался найти на полу следы кота. Практически все следы они с Линдой затоптали, и ему пришлось, ползая на коленях, прощупать идентификатором чуть ли каждый сантиметр пола, пока возле журнального столика не нашёл два чётких отпечатка. И ещё ему повезло у подоконника - несмотря на сквозняк идентификатор зафиксировал слабый запах кота. Но, когда Гюнтер вывел результаты съемки на дисплей компа, они оказались ошеломляющими. Следы кота дали семидесятивосьмипроцентную сходимость со следами в мотеле - как это могло быть, Гюнтер не понимал. Отпечаткам положено либо совпадать, либо не совпадать. Впрочем, по пятнам на экране было видно, что следы кота не имеют папиллярных узоров. Где-то Гюнтер то ли читал, то ли слышал, что папиллярные узоры у животных находятся на носу, но кот (или, быть может, коты?) не соизволил ткнуться носом в пол ни в "Охотничьем застолье", ни здесь. Ещё большее недоумение вызвал у Гюнтера анализ запаха - вот он-то показал полную идентичность. Такого просто не могло быть. Это не папиллярный узор. Запах любого живого существа варьируется в зависимости от состояния организма, потребляемой пищи, окружающей среды и прочих подобных факторов. И хотя по запаху легко установить, кому именно он принадлежит, абсолютной сходимости быть не может. Одинаково, не меняясь во времени, пахнут только неодушевлённые предметы. И то, если к ним никто не прикасается, и с ними ничего не происходит. 
На всякий случай Гюнтер загнал в комп проверочный тест; но компьютер оказался в порядке. Так и оставшись в недоумении, был ли это тот же кот, что и в мотеле, или другой (может, они ночевали на одной помойке?), Гюнтер разделся и залез в ванну. 
Приняв ванну (душа он не признавал и пользовался им только в крайних случаях, как в мотеле), он приступил к бритью. Как и надеялся, на щеке уже почти ничего не было, кроме лёгкой припухлости. Но для верности после бритья он сделал массаж. Сейчас хорошо бы поспать, прежде, чем горничная принесёт кофе, но из-за Линды он ночью не смог поработать, и теперь нужно было навёрстывать упущенное. 
Набросив на себя халат, он вышел из ванной комнаты и достал из сумки приёмник. Затем соединил его с компом на обратную связь, сел в кресло за журнальный столик и стал прослушивать вчерашние записи. Комп самостоятельно снимал кристаллозапись, отсекал пустые места и посторонние шумы и, ведя хронометраж, включал воспроизведение только при человеческой речи и в достаточной степени идентифицируемых звуках. 
В общем-то Гюнтеру не очень повезло с "клопами". Хотя кое-что он всё-таки узнал. Но это кое-что только ещё больше запутало дело. 
Бургомистр проснулся в мотеле в 8.12. В 8.45 он позавтракал, перебросился несколькими ничего не значащими фразами с хозяином мотеля и прислугой и в 9.02 выехал в Таунд. В 10.21 он уже был у себя дома. В 10.23 он разулся и "клоп" в каблуке отозвался ещё только один раз, в 10.50, когда туфли почистили. Чистила туфли, очевидно, прислуга - звук шагов человека, чистившего туфли, не совпадал со звуком шагов бургомистра, персонифицированным компом. В 10.25 замолк "клоп" в плечике пиджака - бургомистр переоделся и, надо понимать, повесил пиджак в шкаф. В 10.32 бургомистр достал из портфеля папку, зачем-то полистал бумаги, но через две минуты снова положил папку в портфель. В 10.37 он вышел из дому, сел в машину и в 10.46 появился в полицейском участке. Разговор с начальником полицейского участка был коротким, с 10.48 до 10.54, и из него Гюнтер уяснил, что о найме частного детектива в полиции не подозревают. Бургомистр, извинившись, что листы несколько перепутаны, вернул папку с делом начальнику участка, и Гюнтер понял, что делал с папкой доктор Бурхе дома. Только почему бургомистр предоставил ему не всё дело, а только выдержки из него? Какую информацию утаил доктор Бурхе и зачем? И почему начальник полиции заискивает перед бургомистром, подобострастно заверяя, что сам разберет бумаги? Передача материалов следствия в руки постороннего лица, пусть даже и бургомистра, грозила судом за служебный проступок. Что-то за начальником полиции числилось такое, что два года тюрьмы за служебное преступление пугали его меньше, чем отказ бургомистру в услуге. Впрочем, и выполнять своё обещание - разобрать листы дела - начальник полиции не собирался. Сразу же после ухода доктора Бурхе в 10.56, он зазвенел ключами и, так и не открыв папку, спрятал её в сейф. И "клоп" под зажимом папки замолчал, заэкранированный бронёй сейфа. 
В 11.15 бургомистр вернулся домой (комп дал восьмидесятичетырёхпроцентную вероятность по количеству ступенек крыльца и лестницы, звуку шагов по ковру, их количеству и продолжительности интервалов между открыванием четырех дверей). В 11.19 замолчал и последний "клоп" под ручкой портфеля, если не считать записи звука двух безответных звонков телефона (в 13.21 и в 16.03), находившегося где-то неподалёку от оставленного портфеля. И всё же именно этот "клоп", единственный из всех, вновь отозвался в 21.46. Где был в этот промежуток времени бургомистр и с кем встречался, для Гюнтера осталось неизвестным. Хотя, надо признаться, времяпровождение доктора Бурхе интересовало его всё больше и больше. О чём, например, говорил бургомистр во время обеда в "Звезде Соломона" с отцом Герхом и баронессой фон Лизенштайн? 
Касался ли разговор "кота в мешке", подсунутом доктором Бурхе Гюнтеру, и, если да, то какое отношение к делу имеют священник и баронесса? Впрочем, баронесса ясно какое... А вот роль священника была для Гюнтера не совсем понятной, несмотря на подслушанный им разговор, состоявшийся поздним вечером в доме бургомистра. Гюнтер прослушал его два раза и полностью занёс в память компа. 
Когда в 21.46 "клоп" в ручке портфеля вновь отозвался телефонным звонком, послышался звук открываемой двери, кто-то быстро прошагал к телефону и снял трубку. 
"Охотник - восемьдесят шесть процентов", - по звуку шагов персонифицировал на дисплее комп. 
("Охотник - он же бургомистр, доктор Иохим-Франц Бурхе", ввёл Гюнтер в память компа дополнительную информацию.) 
- Доктор Бурхе у телефона. 
Неразборчивое бормотание из трубки. 
- Да. Хорошо. Заходите, я жду вас. 
Гудок отбоя, характерный звук опустившейся на рычаг телефона трубки, скрип то ли кресла, то ли дивана. 
Щелчок и неясное потрескивание. 
- Фру Шемметт? 
Семисекундная тишина. 
- Да, доктор Бурхе. 
"Голос женский, немолодой, сорокапяти-пятидесятипяти лет. Тембр высоких и низких частот срезан динамиком. Телефон или селектор" - дал пояснение комп. 
- Фру Шемметт, ко мне сейчас зайдёт отче Герх. Я жду его в кабинете. 
- "Селектор с прислугой", - понял Гюнтер. 
- Хорошо, доктор Бурхе. 
Щелчок отключенного селектора. Скрип кресла, непонятный шорох. Шипение зажжённой спички, шумная затяжка сигаретой. 
21.50 - 22.04. Тишина в кабинете (вырезано компом). 
22.05. Звук открываемой двери. 
- Добрый вечер, святой отец. Проходите, располагайтесь. 
Грузные медленные шаги. Снова скрип синтетической обивки кресла. 
- Не иронизируйте. Иохим. - Голос глухой, рокочущий. - Добрых вечеров в Таунде нет. 
Будут, святой отец. Надеюсь, скоро будут. Вам, как всегда, мозельское? 
Звук открываемого бара, перезвон стеклянной посуды, бульканье. 
- Не рано ли в вас проснулся оптимизм, Иохим? 
- Не верую, но надеюсь, святой отец. Вы не обратили внимание на туриста в "Звезде Соломона"? В тёмных очках, с фотоаппаратом через плечо? Он сидел в центре зала за одним столиком с... 
- Nomina sunt odiosa! Тем более, вечером... 
- Боитесь накликать нечистую силу, святой отец? Солнце ещё не село. Кроме того, магистр достаточно безобиден, а мы с вами сидим в пентаграмме. 
- Бережённого и бог бережёт, Иохим. А пентаграмму рисуют вокруг себя, а не заранее. 
- Это эклетика, святой отец. Когда бы не была нарисована пентаграмма, или даже схизматический круг, они прекрасно справляются с bete noire. Лишь бы в линии не было разрывов. Сам проверил. 
- Не буду спорить. Я не схоласт, Иохим, и верю вам на слово. Так вы наняли сыщика? 
- Да. Частного детектива из Брюкленда. 
- Жаль что вы не показали мне его в "Звезде Соломона". Зачем вы пришли на встречу со своей светской куклой? 
- Чтобы показать её детективу. 
- Не понял? 
- Полагаете, что я нанял детства для поиска украденного у вас реализатора Серого? Не считайте меня глупцом! 
- Тогда что же вы... 
- Я поручил ему найти похищенных младенцев из госпиталя святого Доминика. Будто бы я отец незаконнорожденного сына и пекусь о судьбе своего чада. Вот поэтому я показал ему в "Звезде Соломона" баронессу. Думаю, что до сплетни о нас детектив уже докопался. 
- Но у баронессы дочь... Послушайте, Иохим, вы болван! Все три младенца были девочками! 
("Болван вдвойне, - подумал Гюнтер. - Даже девочки от тебя не могло быть".) 
Молчание. Скрип синтетической обивки. 
- В полицейских протоколах не указан пол детей, - медленно проговорил бургомистр. - Думаю, что это не существенно. 
- Напрасно вы так думаете, Иохим. Ищейки, как правило, достаточно пройдошистые люди. 
Снова молчание. 
- Что же, пусть раскапывает и это. Пусть копает как угодно глубоко. До сути он всё равно не доберётся. Лишь бы вывел на похитителя. 
- Вы полагаете, Иохим, если он найдёт похитителя, нам это что-нибудь даст? Вспомните, как мы пытались "вычислить" вора книг из библиотеки бургомистрата? Книги мы видели в руках у шести человек. Петер Гаузер в открытую читает их каждую ночь во время дежурства. Но что нам это дало? Петер инкуб, он не может быть похитителем. А книги берёт у кого-то - и это самый прямой след! 
- Так что вы предлагаете, святой отец? Поручить детективу найти книжного вора? Не доходите до смешного. Ни один здравомыслящий человек, не говоря уже о детективе, не поверит, что я ищу книги, когда окунётся в жизнь Таунда. А потом, книги, хоть и самый прямой след, но он уже закрыт. Вспомните судьбу Гонпалека, которого я попросил взять почитать у Петера конституцию "Ommnipotentis Dei" папы Григория X и, по возможности, узнать, у кого он достаёт книги? 
- Почему закрыт? В городе никто не знает о вашей просьбе. Ходят слухи, что Гонпалека убрали за отказ носить одежды еретика... 
- И слава богу, что так говорят! Но путь-то закрыт с той стороны. Если наш "пинкертон" выйдет на этот путь, я ему не завидую. 
- А вы, Иохим, надеетесь, что путь через похищенных детей ближе? 
- Да, святой отец. И гораздо ближе, чем вы думаете. Книги нужны только время от времени, поэтому они находятся у разных лиц. А вот некрещённые младенцы... Они пошли, как и зубы Гонпалека, на порошки и снадобья. И следы их заканчиваются не у рядовой суккубы, и, тем более не у инкуба. 
(Гюнтер содрогнулся. Самые чудовищные предположения о судьбе детей оказались наиболее близкими к истине. До какого же мракобесия здесь докатились!) 
- Послушайте, Иохим, из ваших слов я понял, что вы предоставили сыщику полицейское досье? В том числе и дело Гонпалека? 
- Да. Но не всё. Только то, что посчитал нужным. 
- Какого дьявола вы впутываете сюда полицию?! Если ваш сыщик вступит в контакт с Губертом... 
- Не упоминайте имя врага человеческого всуе! - с иронией перебил священника бургомистр. - Накликаете... Не вступит. В соответствии с условиями договора. А потом, Губерт сам по уши в дерьме в деле с Серым. Так что не в его интересах болтать. Да и не знает он ничего. 
Молчание. Тяжёлый вздох, стук стакана о стол, скрип освобождающегося кресла. 
- Хорошо, Иохим. Посмотрим, во что это выльется. 
- Посмотрим. 
Глухие, удаляющиеся шаги священника. 
- Вы забыли трость, святой отец. На улице вечереет. 
- Спасибо. 
Шаги возвратились. 
- Спокойной ночи, Иохим. Да хранит вас святой дух! 
- И вам того же, отче. 
Звук удаляющихся шагов. Шорох зажигаемой спички. Шумная затяжка сигаретой. 22.48. Конец записи. Больше "клоп" из ручки портфеля не отзывался. 
Гюнтер откинулся на спинку кресла. "Кот в мешке" потяжелел. Добавились книги из библиотеки бургомистрата, некто Губерт из полиции, какой-то реализатор (вероятно, прибор) и Серый. Очевидно, кличка, и, судя по упоминанию рядом с ней полиции, кличка уголовника. Спрашивается. какой прибор может быть у уголовника? 
Гюнтер вспомнил мнение бургомистра о судьбе детей и откинул с правой ноги полу халата. Несмотря на горячую ванну, нога по-прежнему была беломраморной, кожу покалывали холодные льдистые иголки. Он тщательно, сантиметр сантиметром ощупал ступню. Опухоль спала, и боли не чувствовалось. Нога, как нога. Но при мысли, что в "чудодейственной" мази могут оказаться столь чудовищные ингредиенты, ему стало не по себе. 
Напоследок Гюнтер прокрутил запись своих вчерашних разговоров с пятого "клопа", которого носил в лацкане пиджака. С записью беседы с магистром Бурсианом вышла небольшая странность записался только голос Гюнтера, все его реплики, ответы на вопросы магистра, а вот голоса магистра слышно не было. Почему-то именно с магистром аппаратура забарахлила. Поневоле могло повериться, что магистр напрямую связан с нечистой силой, если бы Гюнтеру не приходилось встречаться с узкополосными глушителями избирательного действия. Судя по фокусу магистра с собственной тенью, он вполне мог иметь такой глушитель. 
Опустив в память компа некоторые из разговоров. Гюнтер рассоединил комп и приёмник и спрятал их в сумку. Жаль, что в приёмнике было только пять каналов. Не очень разумно он распорядился "клопами". Он взглянул на часы. Без двух одиннадцать. Несмотря на обработку записей компом, прослушивание тем не менее отняло порядочно времени. Он подошёл к двери и повернул ключ. И как раз вовремя, потому что буквально минут через пять в дверь постучали. 
- Войдите! - крикнул Гюнтер. 
Вошла горничная, миловидная пожилая женщина. 
- Доброе утро, гирр Шлей. Ваш кофе и газеты. 
- Спасибо. 
- У вас прибрать? 
Гюнтер бросил взгляд на передвижной столик с остатками ужина. 
- Не сейчас. Через полчаса я уйду. 
- Ваш счёт за вчерашний ужин. 
Гюнтер взял листок и с трудом удержал на месте брови, полезшие было вверх. Линда действительно любила повеселиться. С каменным лицом он расплатился. 
Горничная ушла. Гюнтер сел за журнальный столик, налил кофе и взялся за газеты. Ничего нового, тем более о Таунде, газеты не сообщали. Завал на автостраде всё ещё не растащили, даже точного числа жертв не было установлено. В голове Гюнтера невольно возникла странная параллель между вчерашним сожжением уборочной машины и видением повредившегося рассудком водителя клина голых ведьм на помелах над автострадой. Он раздражённо отбросил газеты. Ведьме на помеле, несомненно, было бы легче "стартовать" с третьего этажа (будь он у госпиталя святого Доминика), чем со второго. Так же, как и забрасывать нечистотами с высоты гостиницу "Старый Таунд". 
Он допил кофе и принялся одеваться. Карманы пиджака оттопыривались оружием, он хотел было переложить его в сумку, но задержал в руках. Кажется, он начинал понимать, на что намекал бургомистр в "Охотничьем застолье", говоря, что своим личным оружием Гюнтер в Таунде может только ворон пугать. Он положил "кольт" на стол, а из "греты" вынул обойму. Догадка оказалась верной. Пули блестели полированным блеском белого металла, а у зажима гильзы на пулях стояло фабричное клеймо пробы чистого серебра. Гюнтер вынул патроны из барабана "кольта" и увидел ту же картину. Производство серебряных пуль, осиновых кольев и прочих аксессуаров борьбы с нечистой силой в стране, похоже, вышло из кустарных мастерских и было поставлено на поток. 
Наперекор предупреждению бургомистра Гюнтер бросил "антибесовское" оружие в сумку и достал свой "магнум". Класть его в карман было бы по меньшей мере неумно - слишком он оттягивал карман и кособочил пиджак, - поэтому сделал петлю из запасного соединительного шнура компа и подвесил пистолет под мышку. 
И тут он вспомнил о соседе. Неизвестно, с какой целью в Таунде оказался Моримерди, но оставлять сумку с аппаратурой в номере, как вчера, не стоило. Как там говорил отче Герх - бережёного и бог бережёт. Гюнтер отпустил ремень сумки подлиннее и перебросил её через плечо. Затем зашел в ванную комнату, взял веточку из пучка, принесённого с места сожжения уборочной машины, а пучок бросил в мусорную корзину. 
Глава седьмая 
Спустившись на первый этаж, Гюнтер не вышел в фойе, а свернул в левое крыло гостиницы и прошёл до конца коридора. Он не ошибся. Служебные помещения находились здесь и занимали четыре последние комнаты. На трёх дверях висели таблички, а на крайней, меньшей по размеру, обшарпанной и грязной не было ничего. Гюнтер толкнул дверь без таблички, и она, как он и предполагал, распахнулась. В каждой гостинице есть каморка, куда складывают ненужный хлам и редко требуемый инвентарь, и эта каморка никогда не запирается. 
Прямо у входа громоздились друг на друге три сломанных полотёра и два пылесоса с побитыми кожухами и разорванными шлангами. По внешнему виду полотёров и пылесосов трудно было предположить, что они вышли из строя вследствие эксплуатации - искореженные корпуса наводили на мысль о стихийном бедствии, как-будто бытовые машины извлекли из-под обвала при землетрясении или извержении вулкана. Далее, выставленные в ряд вдоль стены, стояли новенькие, блестящие лаком на ручках, половые щетки и швабры, посередине комнаты высились две пирамиды ни разу не использованных оцинкованных вёдер, и здесь же на полу лежала стопка чистых джутовых мешков. А в самом дальнем углу у небольшого окна с запылёнными стеклами в кучу были свалены метлы. Судя по контрасту между состоянием бытовых машин и их исторических предшественниц, в гостинице зрел контрреволюционный заговор в сфере уборки помещений. 
Переступая через тряпки и вёдра, Гюнтер подошёл к окну, поставил на подоконник сумку и поднял метлу. В отличие от половых щёток и швабр метлой часто и добросовестно пользовались прутья были основательно измочалены, ручка отполирована руками. И ещё метла была необычно лёгкой. Казалось, подбрось её, и она зависнет в воздухе. 
Он легонько подбросил метлу на руке, и она действительно медленно, как пушинка, спланировала. Непроизвольный озноб пробежал по спине. Если верить в мистику, такая метла ночью притягиваясь лучами луны, или по какому-то там другому механизму чёрной магии, могла не только воспарить над землёй, но и нести на себе седока. 
Гюнтер достал из кармана вчерашнюю веточку и сравнил её с прутьями метлы. Ветки были одного растения. 
- Омела, - услышал он за спиной и резко обернулся. 
В дверях, прислонившись к косяку и сложив на груди руки, стоял ночной портье. В своём неизменном черном, с иголочки костюме, белоснежной рубашке и галстуке. И Гюнтер мог поклясться, что, несмотря на отсутствие пятен и пыли на костюме, одежды после подметания улицы Петер не менял. 
- Это омела, - повторил Петер. Он улыбался снисходительной улыбкой, глаза сквозь просветлённую оптику очков смотрели с ехидцей. - Паразит такой. На деревьях растет. Лучшего для метлы не сыщешь. 
Гюнтер отвёл глаза в сторону. До сих пор он считал, что омелу называют ведьминой метлой только из-за внешнего сходства и её ветви для подметания не годятся. Но вот поди же ты... Он аккуратно положил метлу на место и почувствовал, что руки у него дрожат. Разрозненные факты, наконец, выстроились в четкую логическую цепочку. Омерзительнейшую до неправдоподобия. Только не показать этому самодовольному юнцу всей своей ненависти. Не расплескать её раньше времени... 
С трудом сдерживая себя, Гюнтер повернулся и со сконфуженной улыбкой человека, застигнутого за неприглядным занятием, подошёл к Петеру. 
- Омела, говоришь? - переспросил он треснутым голосом. 
Петер ещё больше оскалился. 
- Тогда, извини, - процедил Гюнтер, схватил Петера за лацканы пиджака и, подсев под портье, бросил его через себя на пол каморки. 
Со страшным грохотом и звоном вёдра разлетелись в стороны, с сухим треском посыпались швабры и щётки. Гюнтер прикрыл дверь и вставил в дверную ручку половую щётку. Петер неуверенно ползал по полу на четвереньках, наощупь разыскивая очки. Гюнтер шагнул к нему и, когда Петер накрыл очки ладонью, с силой наступил на руку каблуком. Стекла очков хрустнули. 
Петер заскулил, Гюнтер убрал ногу, но, не дав портье рассмотреть окровавленную ладонь, пальцем приподнял его подбородок и нанёс снизу страшный удар кулаком. Казалось, в этот удар он вложил всю свою ненависть и отвращение к ублюдкам, готовящим из младенцев бесовские снадобья. 
Удар отбросил Петера спиной на метлы, и он так и остался на них лежать, судорожно втягивая разбитым ртом воздух и очумело щурясь на Гюнтера близорукими глазами. 
- Так, значит, омела, - повторил Гюнтер, наклоняясь над портье. Его трясло от бешенства. Он взял Петера за галстук и подтянул его лицо к своему. 
- Омела?! 
- Т-т... т-та... - сквозь крошево зубов выдавил Петер. Он поперхнулся, закашлялся, и сгусток кровавой слюны, скользнув из рта по бороде, упал на белоснежную рубашку. 
- Чьи это мётлы? Чьи мётлы, я спрашиваю?! 
Петер невразумительно промычал и опять закашлялся. 
- Чьи? Суккубы у тебя их тут на день оставляют?! А где твоя метла, суккуб Петер? 
По лицу Петера промелькнуло недоумение. 
- Ах, прости! Инкуб Петер! Тебе метлы иметь не положено! На метлах летают ведьмы, а не ведьмаки... 
Лицо Петера посерело, он стал приходить в себя после удара. Сквозь плёнку бессмысленности в глазах проявился страх. 
- Кто делает эти метлы? У кого ты берёшь книги?! 
- Шне... - Шешу... - прошипел Петер разбитым ртом и замотал головой. 
- Что?! 
- Шне мшушу! - с надрывом провыл одними лёгкими Петер. 
Гюнтер понял, что перестарался и сломал портье челюсть. 
- Ах, ты не можешь! Не можешь сказать! За это тебя козёл подмажет! А серебряную пулю в живот хочешь? Или осиновый кол в зад? 
Лицо Петера словно покрылось изморозью. Гюнтер неторопливо извлек "магнум" и подбросил его на ладони. Глаза Петера не отрываясь следили за пистолетом. 
- Ну? 
- Шы шне шужнёше мшеня... - закрутил головой Петер. 
- Ещё как, - процедил Гюнтер. - Пристрелю, как шелудивого пса. За младенцев, я нафарширую твой живот серебром, как утку черносливом. Ну?! 
Он снял предохранитель. 
- Шнет! - затрясся Петер. - Шья тшетжей шне тшкал! 
- А кто? Кто их украл? 
- Шне шаю. - Петер затрясся в истерике. - Шешно шово, шне шаю! Похоже, он в самом деле не знал. 
- А у кого ты берёшь книги? 
- Шу... Шли... мшайтшо! 
- У кого? 
- Шу... 
Тело Петера вдруг резко изогнулось дугой. 
- Шлинтша Майштшо!!! - выкрикнул он, раздирая лёгкие. Судорога перевернула его лицом вниз, его вырвало, и он затих. 
Гюнтер поднял голову портье за волосы. Глаза Петера закатились, он был в глубоком обмороке. 
"Шплинт Мастер, - подумал Гюнтер. - Или Шплинт Маэстро. Похоже на кличку, если правильно понял шипение портье. Хотя очень странная кличка. Впрочем, книжная цепочка, скорее всего, никуда не ведёт. Напрасно бургомистр и священник возлагают на неё такие большие надежды. Как выдал бы комп - девяностопроцентная вероятность того, что этот самый Шплинт Маэстро (или, как его там?) такая же "шестёрка", как и инкуб Петер. Один хранитель книг, другой - хранитель мётл". 
Положив голову портье на метлы так, чтобы он в беспамятстве не захлебнулся собственной кровью, Гюнтер взял сумку, вынул из ручки двери щётку и вышел из каморки. 
На улице Гюнтер остановился в нерешительности. Идти в "Звезду Соломона" завтракать после стихийно происшедшего допроса не хотелось. 
Чтобы снять возбуждение и привести мысли в порядок, он пошёл по улице спокойным прогулочным шагом. Сам того не замечая, свернул на знакомую Стритштрассе и неожиданно для себя вышел к сожжённой уборочной машине. От машины остался покорёженный жаром металлический остов, стены ниши закоптились сажей до самой крыши, на пол-улицы разлилась лужа засохшей грязно-бурой пены, неприятно скрипящей под ногами. К удивлению Гюнтера зевак на месте происшествия не было, лишь у стены одиноким охранником стоял полицейский. Маленький, пухленький, похожий на вчерашнего, если бы не пунцовое лицо и не форменная, вместо мотоциклетной, каска с куцым серо-белым плюмажем. 
Гюнтер подошёл поближе, полицейский повернулся к нему, и они встретились взглядами. 
"Бог ты мой!" - содрогнулся Гюнтер. Всё-таки это был его знакомец. Но куда делся его "проникающий" взгляд! Моргая воспалёнными веками, полицейский смотрел на Гюнтера тупо и невидяще. Видно досталось ему ночью крепко. Гюнтер скользнул взглядом по мундиру - чистый, отутюженный, пряжка и пуговицы, в том числе и верхняя, сияли. 
"Слава богу, что живой", - подумал Гюнтер, но облегчения от этой мысли не получил. 
- Добрый день, - поздоровался он. - Не подскажите, как пройти в библиотеку бургомистрата? 
Полицейский молчал. Он не слышал и не видел Гюнтера. 
- Вы что, соляной столб? - тронул его за рукав Гюнтер. 
- Что? 
Полицейский вздрогнул, но муть в его глазах только чуть просветлела. 
- Я спрашиваю, где у вас находится библиотека? 
Полицейский впал в меланхолическую задумчивость. Было видно, как его мысли пытаются тяжело провернуться. 
- В ратуше, - как-то неуверенно махнул он рукой за спину Гюнтера и снова погрузился в прострацию, медленно, как курица, моргая воспалёнными веками. 
- Благодарю, - кивнул Гюнтер и, обойдя полицейского, пошёл дальше по улице. Возвращаться на площадь не стал - к посещению библиотеки он пока не был готов. 
Он шёл по правой стороне улицы и смотрел под ноги. Брусчатка посреди мостовой была укатанной и полированной, здесь же, с краю, почему-то часто встречались выбоины и колдобины. Создавалось впечатление, что дома на улице выросли как грибы, и своим появлением из-под земли покорёжили мостовую. Конечно, всё объяснялось проще - когда-то, когда мостили улицу, вся она была такой же неровной, как и у обочины, но время, миллионы ног и колёс отполировали её середину и оставили практически в неприкосновенности обочину, так как здесь предпочитали не ходить, особенно в вечернее и ночное время. Ибо смельчак-прохожий рисковал попасть под груду мусора или струю помоев, низвергавшихся из окон. И когда "культурный слой" битых черепков и нечистот в конце-концов убрали с улиц, здесь опять же не ходили, но теперь уже просто по причине неудобства. А ведь он вчера ночью здесь бежал! Как только ноги не переломал... 
Метров через двадцать Гюнтер увидел знакомую подворотню, при дневном свете оказавшуюся небольшой аркой, ведущей в глухой дворик-тупичок. Честно говоря, ночью подворотня показалась ему больше. Он присмотрелся и внутри арки под стеной заметил расколотый набалдашник трости. Всё-таки он не ошибся. 
Над аркой на кронштейне с завитушками висел чугунный газовый фонарь, а чуть сбоку от него на сером фоне стены блестел эмалью номерной знак: "Стритштрассе, 9". 
"Стоп! - сказал себе Гюнтер. - А не зайти ли в гости к магистру? Приглашал, как-никак. Вряд ли визит к нему что-нибудь добавит, но всё же..." 
Он миновал одноэтажный магазинчик скобяных товаров некоего Фрица Бертгольда, стоявший чуть в глубине улицы, подошёл к следующему, высокому, трёхэтажному, жилому дому и в недоумении остановился. На фасаде дома висела табличка с пятнадцатым номером. Гюнтер оглянулся. У магазинчика скобяных товаров был одиннадцатый номер. На противоположной стороне улицы шли чётные номера домов: восемь, десять, двенадцать, четырнадцать... 
Растерянно озираясь по сторонам, Гюнтер почувствовал себя в глупейшем положении. Он подошёл к крыльцу входной двери пятнадцатого дома и стал внимательно изучать список жильцов. 
- Вы кого-нибудь ищете, сударь? - услышал он из маленького зарешёченного окошка рядом с дверью. В каморке консьержки сидела на стуле пожилая сухонькая женщина в жестко накрахмаленном чепце девятнадцатого века, со строго поджатыми губами и недоверчивым взглядом. 
- Прошу прощения, фру, я ищу дом номер тринадцать. 
Старушка вздрогнула и перекрестилась. Тень недоверия в её глазах выросла до размеров непереубедимости. 
- Так что вам, сударь, от меня угодно? - Голос консьержки сорвался на фальцет. 
- Сударыня, - как можно мягче проговорил Гюнтер, надеясь, что таким обращением он находится на верном пути, - я ищу человека по имени... - Он достал визитку магистра и прочитал: - Деймон Ваал Бурсиан. 
Он повернул визитку лицевой стороной к консьержке. 
В глазах старушки неожиданно полыхнул дикий ужас, она вскочила со стула, и тут же на окошко пало непроницаемое металлическое жалюзи. 
- Чур меня, сатана! - донёсся из-за жалюзи сдавленный вскрик. 
Минуту Гюнтер остолбенело стоял на месте, затем пришел в себя и вернулся к изучению фамилий жильцов дома. Конечно, магистра среди них не было. Но одна крайность заинтересовала его. По номерам в доме было пятнадцать квартир, но вот квартира под номером тринадцать отсутствовала. Только тогда Гюнтер всё понял и рассмеялся. Ай, да магистр! Провёл он таки его! В старину "чёртову дюжину" пропускали при нумерации домов и квартир. Уж это-то стыдно было забыть - в Брюкленде на старых улицах также отсутствовали дома с тринадцатым номером. 
Гюнтер бродил по городу около часа. Теперь он начинал понимать, что здесь происходит, и перестал удивляться молчаливой настороженности жителей, односложным ответам барменов и продавцов, отсутствию люминесцентной рекламы, освещения улиц, музыкальных и игровых автоматов в кафе. В одном из кварталов он наткнулся на особняк бургомистра. Дом, не соприкасаясь с другими, стоял чуть в глубине улицы, а перед его фасадом - к удивлению Гюнтера, впервые увидевшего в Таунде зелень, - располагалась узкая полоска газона с редкой анемичной травой и четырьмя хилыми деревцами. Но ещё больше удивила его гравировка на медной табличке у входных дверей: "Иохим Франц Бурхе, доктор натурфилософии". До сих пор Гюнтер считал натурфилософию, если уж не вымершей наукой, то, по крайней мере, застывшим в прошлом веке реликтом, представляющим интерес только для историков. 
Уже возвращаясь к центру города, он увидел на одной из улиц невзрачное здание полицейского участка. Вспомнил о ночном трофее и подумал, что за ношение полицейского "кольта" ему полагалось пять лет тюрьмы. Впрочем, полицейскому за потерю оружия - восемь. Прогулочным шагом глазеющего по сторонам туриста, Гюнтер неторопливо прошествовал перед участком. Сквозь окно он увидел сидящего за столом тучного, разморенного духотой полицейского с металлической бляхой дежурного на рукаве. На столе перед полицейским стояла откупоренная банка пива; сам он то и дело вытирал шею большим мятым платком. 
Гюнтер прошёл квартала два и, не доходя до очередного переулка, свернул в подворотню. Оглядевшись и никого не заметив, достал из сумки "кольт", вытер его платком и опустил за мусорный бак. Затем вышел из подворотни, прошёл по улице и свернул в переулок. План города, выученный по путеводителю, помог и на этот раз. Через несколько шагов Гюнтер увидел вывеску пивного подвальчика и спустился вниз. 
В пустом зале лысый худощавый бармен за стойкой с мрачной отрешённостью ожесточённо тёр полотенцем бокал. 
- Добрый день, - сказал Гюнтер. 
Бармен кивнул, посмотрел бокал на свет и снова принялся его натирать. 
- Где у вас можно воспользоваться телефоном? 
Бармен указал бокалом куда-то за спину Гюнтера. 
Телефонная будка, обшитая, как и стены, тёмным деревом, пряталась у входа. Как раз то, что нужно. 
Он вошёл в будку, достал записную книжку и принялся её листать, одновременно изучая прикрепленную к стене табличку телефонов служб города и пытаясь по ней определить число цифр в номерах частных абонентов. Вроде бы четыре. Будь в будке клавишный аппарат, а не вошедший в моду старинный дисковый, гадать не пришлось бы - тогда бы он действовал проще. Гюнтер наугад набрал первую цифру и, пока крутился диск, незаметно нажал на рычаг пальцем. С последним щелчком он опустил рычаг, набрал номер полицейского участка и, пока шли пригласительные гудки, быстро сказал в трубку: 
- Шейла? Ты одна? Мужа нет? 
Затем оглянулся на бармена и плотно прикрыл дверь телефонной кабинки. 
- Полицейский участок города Таунда слушает. 
Гюнтер стал спиной к бармену, заслонив телефонный аппарат. 
- Во дворе дома номер тридцать семь по Бульварштрассе за мусорным баком лежит "кольт" вашего полицейского, - глухо сказал он, придерживая пальцем кадык. При таком нехитром приёме идентификация голоса была невозможной. 
В трубке икнули, и Гюнтеру показалось, что из неё дохнуло пивом. 
- Кто говорит? 
Гюнтер нажал на рычаг телефона и секунд пятнадцать спиной изображал оживлённый разговор с любовницей. Затем отпустил рычаг. Линия была свободной. Как он и ожидал, полицейский не догадался не класть трубку, чтобы узнать номер звонившего абонента. И голос, наверное, менять не стоило - вряд ли в участке имелась записывающая аппаратура. 
Изображая на лице довольную улыбку ловеласа, он вышел из телефонной кабины. 
- Спасибо, - поблагодарил бармена, кладя на столик мелочь. 
Бармен посмотрел на деньги, дохнул в отполированный до хрустального блеска бокал и кивнул. 
Выйдя из подвальчика, Гюнтер немного потоптался у порога, затем неторопливо пошёл по переулку. Пересекая Бульвар-штрассе, он посмотрел в сторону участка и увидел бегущего по улице грузной трусцой дежурного полицейского. Редкие прохожие провожали его изумлёнными взглядами, пока он не свернул в подворотню. 
Немного попетляв по переулкам, Гюнтер снова выбрался на Стритштрассе. Появившиеся было на улицах прохожие вновь исчезли, и он посмотрел на часы. Начало третьего. 
"Ого!" - подумал Гюнтер. А казалось, что "успокаивает нервы" не более часа. Обеденный перерыв в бургомистрате закончился, и он запоздало пожалел, что не был в это время в "Звезде Соломона" и не видел, с кем ещё встречается бургомистр. Мысль о ресторанчике напомнила, что он сегодня ничего не ел. Можно было перекусить в любом кафе - но в них в Таунде ничего существенного, кроме сосисок и омлета, не подавали, - и Гюнтер направился в "Звезду Соломона". 
Откуда-то из переулка на улице появился прохожий и пошёл впереди неторопливой старческой походкой, опираясь на трость-зонтик. Что-то знакомое показалось Гюнтеру в его фигуре. Чёрный лакированный цилиндр, длинный, как полупальто, пиджак с фалдами (сюртук, кажется), клетчатые брюки. Гюнтер вспомнил. Этого сверходиозно одетого даже для Таунда прохожего он видел вчера утром, когда въезжал в город. И тут по выглядывающим из-за ушей седым холёным бакенбардам он узнал магистра Бурсиана. Иди магистр по солнечной стороне улицы, он узнал бы его раньше. По отсутствию тени. Впрочем, возможно сегодня тень у магистра и была, если он не собирался мистифицировать ещё кого-нибудь. 
"Вот сейчас мы и определим, где вы живёте", - подумал Гюнтер и зашагал медленней, приноравливаясь неторопливой походке магистра. Магистр миновал немного выступающий на улицу дом номер пятнадцать и повернул за угол. Гюнтер последовал за ним... И в растерянности остановился. Прохода между домами не было - они намертво смыкались друг с другом, образуя глухой угол. Гюнтер смотрел вверх, потом под ноги, опасливо потрогал пальцами стены домов. Деваться из угла магистру было некуда - входную дверь магазинчика скобяных товаров он, пока шёл за магистром, видел прекрасно, - и всё же магистр исчез. Словно дематериализовался. 
Гюнтер неуверенно покачал головой. Как бы сказали в светском обществе: - "Ваши шутки, магистр, стали выходить за рамки приличий". 
Он сделал несколько растерянных шагов по улице, оглянулся на угол, где исчез магистр и вздрогнул от оглушительного треска жалюзи, опустившегося на окошке консьержки пятнадцатого дома. 
"Чёрт бы вас побрал с вашими мистификациями и суевериями!" - разъярился он и, не оглядываясь, быстро зашагал по улице. Треск опущенного консьержкой жалюзи настолько вывел его из себя, что только возле входа в ресторанчик в сознании спроецировалась мимоходом замеченная пустая ниша без остатков уборочной машины и чистая мостовая. Теперь только копоть на стенах напоминала о ночном происшествии. 
"Быстро управились, - зло подумал Гюнтер. - Интересно, проявили ли власти города такую же оперативность при уборке окрестностей разгромленной гостиницы "Старый Таунд"? 
Он открыл дверь и вошёл в ресторанчик. Табачный дым всё ещё висел в воздухе, хотя в ресторане уже было пусто. Вчерашняя официантка убирала со столов, перестилала скатерти, а в углу за столиком сидел преподобный отец Герх и задумчиво крошил печенье в стакан молока. С момента появления Гюнтера в зале, он не отрываясь смотрел на него прямым открытым взглядом. Гюнтер не стал разыгрывать непонимание и прошёл прямо к столику отца Герха. 
- Вы позволите, святой отец? - спросил он, чуть наклонив голову. 
- Садитесь, сын мой. 
- Благодарю. - Гюнтер опустил сумку на соседний стул и сел. - Гирр Шлей. 
Отец Герх продолжал крошить печенье в стакан. Под его глазами залегли большие тёмные круги, от чего взгляд казался пронизывающим. 
"Спрашивайте, отче, - подумал Гюнтер. - Как я понимаю, вы пригласили меня за столик, чтобы определить мои умственные способности. Насколько я, говоря вашими словами, пройдошист. Так начинайте, святой отец". - Он бросил взгляд на официантку и нетерпеливо забарабанил пальцами по столу. 
- Давно в нашем городе, сын мой? - наконец спросил отче Герх. 
- Со вчерашнего дня. 
- По делам к нам? 
- Нет. Я в отпуске. 
- Веруете ли вы, сын мой? - неожиданно спросил отче Герх. 
Гюнтер развёл руками. 
- К сожалению, святой отец... 
- Весьма прискорбно, сын мой. Подумайте о своей душе. Вы сейчас молоды, душа у вас не болит, и вы не думаете о смертном часе. Но наступит время старости, и в душе вашей будут холод и пустота. Только вера исцелит душу и даст надежду на спасение. 
- Я материалист, святой отец, и не верю в бездоказательные идеи. То, что у меня есть сознание, я могу вам доказать, как дважды два. А вот вы тезис о существовании у меня души можете предложить только как аксиому. 
- Не путайте, сын мой, науку и веру. Вера тем и сильна, что бездоказательна. Если ваша наука так всесильна, то почему вы не можете доказать отсутствие бога? 
- Потому, святой отец, что наука находится на границе непознанного, а вера - за её границами. А процесс познания бесконечен. 
- У всего, имеющего начало, обязан быть конец. И когда наука познает всё, она упрётся в бога. А всевышнего познать нельзя. 
- Святой отец, вы противоречите самому себе. Если мы не познаем бога, то как же мы познаем всё? А потом: о начале и конце и о бесконечности познания. Вам известно, конечно, что началом числового ряда является ноль. Тогда назовите мне конечную, самую последнюю цифру, и, даю вам честное слово, я поверю в бога. 
- Бога познать, сын мой, можно только через веру. 
- Святой отец, - укоризненно покачал головой Гюнтер, - мы опять возвратились к началу разговора. Не собираюсь я познавать бездоказательное. 
Отец Герх взял со стола ложечку, помешал молоко, попробовал и снова принялся крошить печенье в стакан. 
- Но принимаете же вы, сын мой, бездоказательно аксиому о том, что две параллельные прямые на плоскости никогда не пересекаются? 
Гюнтер беззлобно рассмеялся: 
- Глупее этой аксиомы в науке не было и быть не может, ибо само условие параллельности отвергает возможность пересечения прямых. Я вам могу привести с сотню подобных аксиом. Ну, например, аксиома о том, что в треугольнике не может быть четвёртого угла. Похожая аксиома? 
И тут Гюнтер решил немного слукавить: 
- Но как раз это легко установить экспериментально. Докажите мне экспериментально существование бога, и я поверю в него. 
Отче Герх снова пригубил с ложечки своё месиво. 
- Жаль, гирр Шлей, что вас не было в городе полгода назад, - сдержано проговорил он, и в тоне сказанного прорезались металлические нотки. 
"А ты, отче, оказывается мракобес, - неожиданно открыл для себя Гюнтер. - Не хуже пастора Пампла..." 
- Это во время пришествия в Таунд божьей благодати? - спросил он и, перегнувшись через стол к святому отцу, прямо посмотрел в его холодные льдистые глаза. - Скажите, ваше преподобие, а вы согласовали пришествие благодати в город со своей епархией? 
Отче Герх отпрянул. 
- Сын мой, вы позволяете себе слишком много. - Он раздраженно отставил стакан в сторону и встал. - Пути господни неисповедимы. 
Отче Герх бросил на стол несколько евромарок, коротко кивнул и направился к выходу. 
- Трость забыли, святой отец, - сказал ему вслед Гюнтер. 
Отче Герх вернулся и, не глядя на Гюнтера, забрал трость. Гюнтера так и подмывало пожелать священнику в спину: - "Да хранит вас святой дух!" - но он сдержался. Это было бы мальчишество. Он посмотрел на оставленные священником деньги: их было чересчур много за стакан молока и печенье. Очевидно, святой отец давно пообедал, а затем, растягивая пребывание в ресторане, ждал появления частного детектива. 
Гюнтер выжидательно повернулся к официантке. Если вчера работа у неё спорилась, она быстро и четко обслуживала посетителей, то сегодня у неё всё валилось из рук. Убирая столы, она часто настороженно замирала, оглядывалась на окна, прислушивалась. Наконец, Гюнтеру удалось поймать её взгляд. Она оставила уборку посуды и подошла к столику. 
"Вот это да!" - изумился Гюнтер, глядя на неё. Несмотря на порядочный слой крем-пудры и густую ретушь теней, под левым глазом у официантки проступал огромный синяк. 
"Так вот, значит, кто выступал вчера ночью в роли праведницы, урезониваемой суккубой Мертой", - подумал Гюнтер. Он представил себе сцену "урезонивания" официантки голой ведьмой, и ему стало не по себе. 
- С вас шесть евромарок сорок пфеннингов, - рассеянно проговорила официантка, доставая из передничка блокнот. 
- Помилуйте, я ведь ещё ничего не заказывал! 
Официантка словно впервые увидела его. 
- Извините. - Она забрала со стола деньги и достала ручку. - Я вас слушаю. 
Гюнтер стал обстоятельно, переспрашивая, какие блюда имеются в наличии, заказывать обед. Официантка записывала, невпопад кивала или отрицательно качала головой, как вдруг прекратила записи, вся напряглась и, уставившись в окно, казалось, всем телом обратилась в слух. С улицы далёким комариным писком донёсся звук мотоциклетного мотора. Официантка стремглав сорвалась с места и, натыкаясь на стулья, выбежала на улицу. Когда рёв мотоцикла достиг невыносимых пределов и от него стали дрожать стёкла, он внезапно стал тише, видно, мотоциклист сбросил скорость, и Гюнтер увидел, как к махавшей руками официантке медленно подкатил мотоцикл-скелет с седоком в чёрной униформе. Официантка схватилась за руль и принялась что-то горячо объяснять мотоциклисту сквозь грохот работающего мотора. Тот слушал и изредка отрицательно мотал головой. Когда официантка стала умоляюще заламывать руки, мотоциклист оттолкнул её и, резко дав газ, умчался. Некоторое время официантка потеряно смотрела ему вслед, затем поплелась в ресторан. Лица на ней не было, по щекам катились слёзы. 
- Тильда! - позвал Гюнтер, вспомнив, как называл официантку "дядюшка" Мельтце. Её надо было как-то вывести из такого состояния. - Так вы будете меня сегодня кормить? 
Глава восьмая 
Вопрос о библиотеке в ратуше чиновник бургомистрата воспринял с изумлением, недоуменно пожал плечами и стал объяснять, что публичная библиотека находится где-то на Бульвар-Штрассе. Затем по подсказке Гюнтера он все-таки вспомнил, что газеты на бургомистрат приходят, и их подшивками ведает некая фру Розенфельд. И, кажется, в той комнате находится и какое-то книгохранилище, но в этом чиновник уверен не был. 
По крутой винтовой каменной лестнице со стёртыми ступенями Гюнтер поднялся на третий этаж башни ратуши и здесь обнаружил библиотеку. Чиновник оказался прав - то, что он увидел, трудно было назвать библиотекой. Даже название книгохранилище мало подходило к небольшой открытой площадке, пронизываемой лестницей, ведущей наверх к механизму часов. Проход в "библиотеку" перекрывали, оставив узенькую щель у стены, два стола, с разложенными на них подшивками газет. За ними, подпирая потолок, высились три стеллажа с теснящимися на полках старинными фолиантами. А у стрельчатого витражного окна, застеклённого мутными красными и зелёными стёклами, стоял ещё один стол, письменный, за которым сидела, закутавшись в плед, благообразная старушка и настороженно смотрела на Гюнтера. Не удивительно, что чиновник не знал о библиотеке в бургомистрате. А вот полицейский... Впрочем, он, конечно, был в курсе дела о похищении книг. 
Гюнтер представился и начал пространно и путанно объяснять, что он любитель-библиоман, интересующийся старыми книгами, и, если фру Розенфельд ему позволит, то он с радостью ознакомится с библиотекой бургомистрата, поскольку наслышан, что здесь находится много редких изданий. Нет-нет, только здесь, непременно под присмотром фру Розенфельд... По мере того, как он говорил, лицо старушки всё больше и больше расплывалось в благожелательной улыбке, глаза теплели. 
- Покажите, пожалуйста, ваши документы, гирр Шлей, - неожиданно попросила она, когда Гюнтер закончил свою речь. 
Гюнтер с готовностью протянул водительские права, обозвав про себя библиотекаршу книжной крысой. Фру Розенфельд внимательно изучила удостоверение, при этом её лицо ещё больше расплылось в улыбке. 
- Не умеешь ты врать, Гюнтер, - со смешком сказала она. Просто удивительно, как тебя держат в полиции. По-моему, для работы в полиции нужно иметь актерские данные. 
Гюнтер окаменел. По спине пробежали холодные мурашки. Книжная крыса в его глазах превратилась в ясновидящую ведьму. 
Старушка рассмеялась. 
- Ты меня не узнал? - спросила она. - Да, верно, откуда тебе меня знать. Я тётка твоей жены - Лаура Розенфельд. Теперь вспоминаешь? 
Действительно, на праздники они с Элис получали поздравительные открытки от какой-то Розенфельд, и Элис, кажется, даже с ней переписывалась. Но что тётка живет в Таунде оказалось для Гюнтера неожиданностью - он всегда равнодушно относился к родственникам жены и не интересовался их корреспонденцией. 
- Ну вот, кажется, узнал, - закивала головой фру Розенфельд. - Как поживает Элис? Как Петер? 
- "Причём здесь ночной портье из "Короны"? - мгновенно насторожился Гюнтер. И тут же вспомнил, что и его сына зовут Петер. Похоже, с этим делом он скоро забудет, как зовут его самого. 
- Ему ведь восемь? - продолжала фру Розенфельд. - Большой мальчик. Наверняка проказник. Все они в этом возрасте проказники... Да ты проходи сюда, садись, - спохватилась она. - Вот стул. 
Гюнтер протиснулся между стеной и столами с газетами, выдвинул из угла стул и сел. В это время с потолка донёсся угрожающий скрип, и часы на башне стали бить пять часов. 
Фру Розенфельд вздохнула. 
- Вот так я и работаю. Сквозит здесь, всё открыто... Раньше библиотека находилась в подвале, но лет пять назад у нас были сильные дожди, грунтовые воды просочились, и книги начали сыреть. И тогда я вытребовала у доктора Бурхе, нашего бургомистра, эту комнату. Конечно, она тоже не пригодна для библиотеки - зимой холодно, да и летом, сам видишь, тоже... Сквозняки... Но другой комнаты мне не дали, а книгам здесь всё же лучше, чем в подвале. 
- Да что это я о себе, да о себе? - спохватилась фру Розенфельд. - Как вы там живёте? Как Элис? Не болеет? Впрочем, что это я? Мы, старики, вечно о болезнях. А вы молодые... Вот, посмотри, у меня здесь фотография Петера. 
Старушка извлекла из ящика стола фотографию. 
- Пять лет и четыре месяца, - прочитала она надпись на обратной стороне, и Гюнтер узнал почерк Элис. - У меня есть и ваши совместные фотографии - когда вы отдыхали на Золотом Взморье, но они дома. А фотографию Петера я ношу с собой. Я на неё часто смотрю. По-моему, Петер очень похож на дядю Густава. Помнишь дядю Густава? Он такой же был в детстве. Глаза такие же, и та же улыбка шалунишки. А вот этот вихор - вихор торчащий! Вылитый Густав в детстве! 
Гюнтер кивал. В глаза он не видел дядю Густава. Он, кажется, и слышал о нём в первый раз. 
- А ты всё в полиции служишь? 
У фру Розенфельд были старые сведения, очевидно Элис не писала ей, что Гюнтер ушёл из полиции. И слава богу, что она не знала о их разводе. 
- Наверное, уже до комиссара дослужился. А может... - Глаза фру Розенфельд потемнели, улыбка исчезла, лицо приобрело встревоженный вид. - Ну, конечно! Чего бы это ты мне врал, что ты библиофил? Я так и знала, что наша полиция не сможет справиться с нечистью и вызовет кого-то из округа. Так ты... 
Гюнтер положил ладонь на сухонькую руку фру Розенфельд. 
- Тётя... - Он споткнулся с непривычки. - Лаура. Я не могу вам ничего рассказать. Но я был бы очень признателен, если бы вы мне помогли. 
- Да-да, конечно, - быстро закивала фру Розенфельд. - Я понимаю... 
- Расскажите, что здесь, в Таунде, происходит. 
- Ой, Гюнтер! - всплеснула руками фру Розенфельд. - у нас тут такое творится! - Голос её перешёл на шёпот. - Такое... Не поверишь, но в городе появилась самая настоящая нечистая сила. Ведьмы летают, детей крадут, порчу напускают, всех запугивают... Если что не по ним, так и убить могут. Аптекаря - они ведь! И у меня книги украли... 
Гюнтер понял, что стройного рассказа у неё не получится. 
- Когда всё это началось? - перебил он. 
- Когда началось? - переспросила фру Розенфельд и задумалась. 
- Когда в городе появилась нечистая сила? 
- Да месяцев пять тому назад... Может, шесть. 
- Сразу после того, как божья благодать покинула город? 
- Ты и про божью благодать знаешь? Нет, позже. А может, и сразу... Может, просто слухи до меня позже дошли. 
- А "Старый Таунд" - после? 
- Да. Хоть гостиница и пустая стояла, никто в ней не жил... Да они всё новое громят! Вон из "Принца Уэстского" - ресторанчик так раньше назывался, сейчас "Звезда Соломона", тоже заставили, наверное, переименовать - на тросе мотоциклом вытащили музыкальный автомат, проволокли через весь город и разбили о стены домов вдребезги. Все фонари в городе перебили... А вчера уборочную машину сожгли. 
- Кто - они? 
- Ведьмы. Они ещё суккубами себя называют. Ну, и эти чёрные, на мотоциклах. А, может, это они и есть. 
- Они что, действительно на метлах летают? 
- Летают... - Фру Розенфельд сжалась, по лицу пробежала судорога страха. - Сама видела. 
"Так, - подумал Гюнтер. - Всё-таки правда. Ни лазерной светотехникой, ни психотропным воздействием младенцев со второго этажа не вытащишь". Он категорически не хотел верить в мистические бредни, как бы реальны они ни были. Слишком канонически, по всем законам чёрной магии проявляли себя в городе потусторонние силы. Как по-писанному. Ну, может, за исключением мотоциклов. Но мотоциклы к мистике не относятся... И потом, чересчур уж планомерно сменилась божья благодать нашествием нечистой силы. Не верилось, что именно в Таунде, отмеченном в истории разве что посещением принца Уэстского, могли сойтись в последней битве Армагеддона силы добра и зла. 
- А книги когда отсюда похитили? До появления нечистой силы? Или до пришествия благодати? 
- Нет. Божья благодать уже покинула город. Это я помню точно. Отче Герх продолжал возносить в церкви хвалебные молебны, но чудес уже не было. А вот появилась ли к тому времени нечистая сила, я не помню. Кажется, ещё нет. 
Такого ответа Гюнтер не ожидал. Наметившаяся было связь между делами бога и дьявола порвалась. 
- А какие книги похитили? 
У меня есть список. Я его готовила доктору Бурхе. 
Фру Розенфельд покопалась в ящике стола и извлекла две странички рукописного текста. Гюнтер посмотрел список. В основном все книги были на латыни, и только некоторые названия он смог прочитать: "Некромантия в истолковании Царя Соломона", "Dogma et ritual de la haute magie", "Апокалипсис", "История ведовства и демонологии", "The Geography of Witchraft", да встретил знакомое название "Malleus Maleficarum". Всего, по перечню похищенного, значилось семьдесят три книги. 
- Много. 
- Да, много, согласилась фру Розенфельд. - Причём, их специально подбирали. Все книги либо ведовству, либо по борьбе с ним и искоренению ереси. У нас есть очень ценные книги, просто-таки раритетные, ну, например, рукописный "Пастырь" Гермы, не оригинал, конечно, - переписан монахами святого Петра в восьмом веке, - или тринадцатитомные "Магдебургские центурии" изданные в Базеле в 1574 году. Но их не взяли. А взяли "Откровения Иоанна", переизданные в прошлом веке многотысячным тиражом. "Summa Theologica" Фомы Аквинского - издание уже нашего века, - книги, не представляющие собой библиографической ценности. Так что, думаю, кража осуществлялась не ради наживы, хотя среди похищенных и значатся редкие издания, типа: "De Magorum Daemonomania" Жана Бодена 1581 года и "Daemonolatreia" Николаса Реми 1595 года. 
- А что это за книга? - спросил Гюнтер, показывая на знакомое название. 
- Это знаменитая "Malleus Maleficarum" - "Молот лиходеев", или, как чаще говорят "Молот ведьм". Средневековый трактат монахов Якоба Шпренгера и Генрика Инститориса по уличению в ведовстве и искоренению ереси. 
- Редкое издание? 
- Это - не очень. 
- Скажите, фру Розенфельд, как по-вашему, с какой же тогда целью, если не с целью наживы, воровали книги? 
- Гюнтер! Что за официальность? - возмутилась фру Розенфельд. - Немедленно прекрати! А то я буду тебя величать гирр Шлей! 
Извините, тётя Лаура, - рассмеялся Гюнтер. 
А что касается твоего вопроса... Ты знаешь, мне кажется, что они используют книги в качестве учебников. 
Да-да, не улыбайся. Как сказано в том же "Молоте ведьм": "Haresis maxima est opera maleficarum non credere" - величайшей ересью является неверие в деяния ведьм. Вот они, похоже, и стараются заставить поверить в свою реальность. 
Гюнтер только кивнул. Фру Розенфельд своими сентенциозными рассуждениями напоминала горбатого оно из кондитерской фру Брунхильд. 
- Тётя Лаура, а кто-нибудь за это время интересовался вашей библиотекой? 
- Нет, Гюнтер, никто, - покачала головой фру Розенфельд. Газеты берут, а вот книги. ...Хотя, погоди! Был один человек он даже работал здесь с книгами. Но это было ещё в прошлом году. Осенью. 
- Кто он? 
- Сотрудник Сент-Бургского университета. Он работал над диссертацией. 
Гюнтер едва сдержался, чтобы удивлённо не поднять брови. Университета в Сент-Бурге не было. 
- Как его звали? Опишите мне его подробнее, тётя Лаура. 
- Звали его Витос Фьючер - правда, странное имя ? Иностранец наверное, а может, иммигрант. Чувствовался в его речи незнакомый акцент. Слишком уж правильно говорил. Он привёз в бургомистрат рекомендательное письмо из университета, и я даже разрешала ему брать книги для работы в гостиницу на ночь. Он всегда их исправно приносил утром. Правда, когда он внезапно уехал, не предупредив меня, то увёз с собой "Наставления по допросу ведьм", входившие в состав Штадтфордских земских уложений за 1543 год. То есть, это я думала, что увёз, потому что, когда я на следующий день доложила о пропаже доктору Бурхе, то он успокоил меня. Он сказал, что гирра Фьючера срочно вызвали в Сент-Бург - что-то там случилось с его женой при родах, - и он передал "Наставления" доктору Бурхе. И доктор Бурхе на следующий день действительно принёс "Наставления". 
- И какой он из себя, этот Фьючер? 
- Молодой, лет тридцать - тридцать пять. Обаятельный... - Фру Розенфельд задумалась. - Ты знаешь, Гюнтер, бывают такие люди, немногословные, кажущиеся мрачноватыми, но скажут буквально несколько слов, фраз и ты сразу же проникаешься к ним симпатией. Вот и Фьючер такой... И красивый, несмотря на то, что абсолютно лысый, даже без бровей и ресниц. Черты лица правильные: задумчивые, глубокие глаза, высокий лоб; а большая голова настолько правильная, что я бы даже сказала красивая, Знаешь, Гюнтер, есть такие плешивцы, головы у них либо приплюснутые, либо угловатые, и обязательно жирная складка на затылке. А у Фьючера нет. У него идеальная голова. Одевался он с иголочки. Всегда в костюме, брюки наглажены, белая рубашка, галстук... И я никогда не видела чтобы он расстегнул пиджак, или ослабил узел галстука! Всегда такой аккуратный, подтянутый, корректный, вежливый... Голос приятный, тихий, обходительный... 
- Каких-либо странностей за ним не заметили? В разговоре, поведении? 
- Да нет, вроде бы... - Фру Розенфельд пожала плечами. - Об акценте я тебе говорила... А ты знаешь, Гюнтер, были. Держался он скованно. Садился как-то необычно, замедленно, всё время посматривая на стул, будто боялся, что стул из-под него вот-вот выдернут. И брюк никогда на коленях не поддёргивал. А потом руки у него... Какие-то неумелые, что ли? Он так странно перелистывал страницы - не подушечками пальцев, а всей ладонью, - что мне порой казалось, будто у него протезы. И никогда здесь не писал, только читал. Как сядет, так и сидит и не шелохнётся, и впечатление такое, что и не дышит. Причём застывал на несколько часов в настолько неудобной позе, что я удивлялась, как у него спина не затечёт или шея... Да, чуть самое главное не забыла. Он, наверное, больной человек. Кожа у него такого землистого цвета, серая, с синевой, и губы синие. Ну, знаешь, как у туберкулёзников, которые загорают под кварцевой лампой. 
- Тётя Лаура, а полицию сюда вызывали, когда случилась кража? Они место происшествия осматривали? 
- Да был тут Губерт - наш начальник полиции, - махнула рукой фру Розенфельд. - Повертел головой туда-сюда и ушёл. Я и сама понимаю: что здесь осматривать, когда не то, что замка, дверей нет. Но, когда Губерт ушёл, я поднялась по лестнице выше и увидела на ступеньках один офорт из "Капричос" Гойи. Тогда я обшарила весь чердак и у слухового окна нашла несколько офортов... А ты знаешь, Гюнтер, наверное, кража случилась до появления в городе этих. Потому что я тогда подумала, что ворам делать на крыше, когда можно спокойно вынести книги через любое окно на первом этаже? Они у нас легко открываются. То есть, я тогда даже не подумала, что это могут быть ведьмы на помелах. Хотя... 
Фру Розенфельд смущённо улыбнулась. 
- Хотя тогда действительно, что делать обыкновенным ворам на крыше? Извини, Гюнтер, кажется, я сама запуталась... 
Гюнтер понимающе кивнул. 
- Покажите мне найденные офорты. 
- Пожалуйста, пожалуйста, - засуетилась фру Розенфельд. Она снова полезла в стол и извлекла из нижнего ящика аккуратный бумажный свёрток. - Я их не стала класть на стеллаж, а на всякий случай спрятала сюда. 
- Вы сообщили о своей находке в полицию? 
- Да. Но Губерт только отмахнулся. 
Гюнтер развернул свёрток. Офорты были отпечатаны на толстом, желтоватом от времени картоне. На каждом листе ниже офорта стоял номер, название офорта, пояснение автора по-испански, а ещё ниже - перевод. Конечно, искать какие-либо следы на картоне спустя шесть месяцев было бесполезным занятием, и всё же он скрупулёзно изучил каждый лист. Следов он не нашёл и тогда принялся рассматривать сами офорты. Больше всего ему понравился офорт N 68, изображавший двух ведьм, старую и молодую, летящих верхом на помеле. Почему-то именно так представлялись Гюнтеру ведьмы, летающие над Таундом. Он прочитал название: "Вот так наставница!" По-испански было написано: "Linda Maestra". 
"Линда Мейстра", - прочитал он про себя. О простом совпадении не могло быть и речи. Значит, не Шплинт, как он понял шипение Петера, а Линда! Значит Линда... Он вспомнил, как горничная сказала ему: "сегодня полнолуние", - и содрогнулся. 
- Скажите, фру... тётя Лаура, - спросил Гюнтер севшим голосом, - "Капричос" был у вас в единственном экземпляре? 
- Как ты догадался ? - удивилась фру Розенфельд. - У нас было три экземпляра. Похитили все... Один мадридский, отпечатанный самим Гойей в 1799 году, другой - парижский 1869 года и третий - эти листы как раз из него - штадтфордский 1926 года. 
Гюнтер ещё раз внимательно осмотрел офорты и изучил надписи под ними, но больше ничего не обнаружил. 
- Спасибо. 
Он аккуратно сложил листы, завернул в бумагу и вернул фру Розенфельд. 
- Тётя Лаура, - проговорил он, заглянув в глаза старушки, вы, конечно, в курсе всех сплетен города - городок-то у вас небольшой? 
- Ну, уж и всех. Не очень-то я ими интересуюсь. 
- И всё же, давайте немного посплетничаем. 
Фру Розенфельд негодующе повела плечом. 
- Тётя Лаура, - Гюнтер сделал вид, что не заметил этой реакции, - у вас в городе есть две близняшки, обе работают горничными: одна - в мотеле "Охотничье застолье", другая - в гостинице "Корона". Что вы можете сказать о них? 
- О близняшках? 
Лицо фрау Розенфельд оживилось. Несмотря на свой активный протест, посплетничать она определенно любила. 
- Близняшки - везде близняшки и похожи, как две капли воды. Но у наших характеры разные. Флора - которая в мотеле, - та построже будет, посерьёзнее. А Эльке - беспутная девчонка. Оторви и брось. 
- Эльке? - удивился Гюнтер. - Это та, которая в "Короне"? А я слышал, её Линдой называют... 
- А это она и есть, - пренебрежительно махнула рукой фру Розенфельд. - Её очередная блажь. Вдруг ей почему-то показалось, что её имя чересчур легкомысленное, и теперь она от всех требует, чтобы её называли Линдой. А как шлюху не назови... 
Фру Розенфельд вдруг подняла брови и внимательны посмотрела на Гюнтера. 
- Гюнтер? - Она погрозила пальцем. - Ты что это удумал? Смотри, жене напишу, как ты здесь работаешь! 
- Гюнтер принуждённо рассмеялся. 
- Ну что вы, тетя Лаура, и мыслей таких не было. - Он посмотрел на часы и встал. - Спасибо вам большое. 
- Как, ты уже уходишь? - расстроилась фру Розенфельд. - Мы так о вас с Элис и не поговорили... 
- В следующий раз, тётя Лаура. - Гюнтер снова посмотрел на часы. - Дела. 
- Может, ко мне заглянешь? Стритштрассе, пятнадцать дробь три. 
- Обязательно, тётушка. Непременно. 
Гюнтер собрался раскланяться, как вдруг понял, что фру Розенфельд живёт в доме с суеверной консьержкой. 
- Стритштрассе пятнадцать? - переспросил он. - Кстати, где-то неподалёку от вас живёт некто магистр Бурсиан. Вы, случайно, с ним не знакомы? 
- Магистр Бурсиан? - фру Розенфельд задумчиво пожевала губами. - Нет... Не припомню. 
- Пожилой, небольшого роста, - стал уточнять Гюнтер, грузноват, ходит всегда в цилиндре и с зонтиком-тростью, лицо круглое, румяное, большие седые бакенбарды... 
- А, Олле-Лукое! - заулыбалась фру Розенфельд. - Знаю. Нет, это не настоящее его имя - настоящего я не знаю, - просто я его так для себя называю. Очень уж похож. Я его часто встречаю на улице возле дома. Он всегда улыбается при встрече, мы раскланиваемся, но близкого знакомства у нас нет. 
- И давно вы его знаете? 
- Да как тебе, Гюнтер, сказать... Наверное, недавно. Хотя в моём возрасте утверждать что-либо наверняка опрометчиво. Кажется, вот это было вчера, а как начнёшь вспоминать, так уж лет пять прошло. Помню, что весной он ходил в таком старомодном широком плаще без рукавов. Так что за полгода ручаюсь... Нет, ты знаешь, больше. На Рождество он меня поздравил прямо на улице и букетик фиалок приподнёс. Я тогда сильно растерялась и даже не поблагодарила. Ну, сам подумай, получить цветы от незнакомого человека, а потом: откуда зимой фиалки? 
"Похоже, магистр отпадает, - подумал Гюнтер. - Появился он в городе как минимум месяца за два до пришествия божьей благодати. Магистр иллюзиона и мистификации. Правильно бургомистр заметил, что он достаточно безобиден. А у святого отца Герха просто демонофобия". 
- Хорошо, что мы заговорили об Олле-Лукое! - неожиданно воскликнула фру Розенфельд. - Я ведь библиотекарь, и у меня сразу ассоциация с Андерсеном. А Андерсена у меня давненько брал доктор Бурхе. Так что спасибо, Гюнтер, помог вспомнить... 
Она достала из коробки на столе худенькую пачку формуляров и открыла один из них. 
- Ого! Больше двух лет держит! Пора напомнить! 
- Ну вот, - засмеялся Гюнтер. - И вам от меня польза. Большое спасибо, тётя Лаура. До свиданья. 
- До свиданья, Гюнтер. Обязательно загляни ко мне вечерком. Я всегда дома! 
- Непременно. 
Гюнтер спустился по лестнице, вышел на площадь и, распугивая голубей, направился в гостиницу. Часы на башне стали бить шесть, и он порадовался, что вовремя покинул библиотеку. Рабочий день закончился, и, уйди он вместе с фру Розенфельд, ему бы от неё не отвязаться. А его сейчас интересовал "клоп" номер пять. Очень интересовал. 
Он вошёл в номер, машинально глянул на часы и замер. Индикатор "воскресенье" на электронных часах весело подмигивал сквозь поляризационное стекло. Чёрный - зелёный, чёрный - зелёный... 
"Вот так, - ошарашенно подумал он. - Охотник стал дичью... А что ищет в Таунде Моримерди? Что нужно здесь военной контрразведке? Может, ведьмы работают на Москву?" Несмотря на растерянность, он нашёл в себе силы на иронию. 
Гостиничный номер кишел электронными клопами, и Гюнтер с грустью подумал, что против них, как и против настоящих клопов, самым действенным является радикальное средство принца Уэстского. Одно утешало, что сегодня он предусмотрительно прихватил всю аппаратуру с собой. 
Ребятам из контрразведки начхать на ключевую фразу, запирающую память компа. Высокочастотный дистанционный сканнер считывает информацию с любого компьютера на расстоянии полуметра. В том числе и ключевую фразу. 
- Приму-ка я ванну, - буркнул Гюнтер, чтобы его расслышали. - Устал, как собака... 
Он прошёл в ванную комнату, повесил на вешалку сумку и открыл пасти обоих грифонов. Затем посмотрел на себя в зеркало, потрогал щёку и неожиданно вспомнил, что зеркало может служить прекрасным отражателем для лазерной видеосъемки. Тогда он закрыл пасть грифона с холодной водой и вышел, чтобы раздеться. 
Когда Гюнтер голый, в одних шлёпанцах, вернулся, то увидел, что клубы пара, поднимаясь из ванной, активно всасываются вытяжной вентиляцией. 
- Чёрт, - снова буркнул он для "клопов", - хотел попариться... 
Он взял губку, стал на край ванны и тщательно закупорил отдушник. Затем достал из сумки приёмник, настроил его на первую попавшуюся станцию, передававшую жёсткий ритмичный джаз, больше похожий на рок, и включил звук на всю мощность. 
Когда пар непроницаемым туманом заполнил комнату, и на зеркале осела мутная роса, Гюнтер переключил воспроизведение кристаллозаписи на наушники, сел на ванну и стал слушать. Вначале он перебрал "клопов" бургомистра, но они, как Гюнтер и ожидал, молчали. Только "клоп" из-под ручки портфеля передал двухминутный разговор между доктором Бурхе и фру Шемметт. Бургомистр просил, чтобы ему принесли в кабинет дров для камина - сегодня ночью он собирался работать. Зато работы с пятым "клопом" оказалось предостаточно. Запись была сплошная - комп абсолютно ничего не мог отсечь. Просто удивительно, как женщины могут так много говорить. 
Всё утро, пока Гюнтер в своём номере знакомился с подробностями частной жизни бургомистра, Линда провела в комнате прислуги на первом этаже в обществе трёх подруг. Все четверо без умолку тараторили, так, что порой трудно было разобрать, о чём они говорят. Добрую половину времени Линда подробно, со знанием дела, с ошеломляющими примерами в сравнении с другими постояльцами "Короны", живописала сегодняшнюю ночь, проведённую ею в двадцать шестом номере. Гюнтеру никогда не приходилось слышать о себе такое, он краснел, бледнел, приходил в бешенство, несколько раз пропускал куски записи. В 10.22 подружки покинули комнату прислуги и на площади сели на мотоциклы. Гюнтер так и не разобрал, кто вёл мотоциклы, то ли сами девушки, то ли ребята, которые приехали за ними. Исходя из того, что он видел вчера у "Звезды Соломона", вернее было первое, а ребята только привели мотоциклы к гостинице. 
Через полчаса, в 10.56, мотоциклы, судя по рёву моторов, съехали с трассы и минут двадцать пробирались по бездорожью. Наконец, в 11.19, моторы заглохли. Некоторое время была тишина, доносились приглушенные звуки шагов по траве, звяканье чего-то, снимаемого с мотоциклов. Затем Линда проговорила: 
- Да, это подходящая местность... 
И тут же грянула музыка. Сумочку Линда, очевидно, положила рядом с магнитофоном, потому что орал он немилосердно. Ребята в чёрных комбинезонах хоть и побили в городе все музыкальные автоматы, музыки не чурались. Впрочем, подбор репертуара - Гюнтер узнал рок-группы "Трон Вельзевула", "Сатана и его братья", "Мистическая пентаграмма" - говорил сам за себя. Гюнтер долго пытался, следя по компу, как по индикатору записи, поймать в перерывах между песнями обрывки разговоров, но ничего существенного не услышал. В 15.07 запись резко оборвалась, и дальше шла полная тишина. 
Он вынул из приёмника кварцевую кювету и увиден что псевдожидкий наполнитель полностью закристаллизовался. Кристаллозапись была более ёмкой, чем магнитная, но, если запись на магнитной ленте точно регламентировалась метражом ленты, то кристалл рос в зависимости от силы звука: чем сильнее звук, тем стремительнее рост кристалла. Обычно одной кюветы хватало чуть ли не на двое суток, но Линда ухитрилась закристаллизовать её за восемь часов. Впрочем, он вспомнил, что в этой кювете находилась и запись его вчерашних бесед в городе. Так что сам виноват, что не заменил кювету утром. 
Гюнтер вынул из ушей тампоны наушников и услышал, что приёмник шипит и трещит, пытаясь в узком диапазоне, выставленном на шкале, самонастроиться на какую-нибудь станцию. Он посмотрел на часы. 23.22. Ничего себе поработал! Пять часов прослушивал "клопа", но ничего интересного так и не выловил. Не удивительно, что станция, передававшая джаз, давно закончила свою работу. 
Он громко зевнул, потянулся. 
-Эх, вздремнул маленько! - сказал он для "клопов" Моримерди и перевёл настройку на круглосуточную станцию Брюкленда. Затем достал из сумки новую кювету, вставил её в приёмник и включил прямое прослушивание. 
- ... сломал челюсть, - услышал чей-то женский голос. 
- Так... - протянул голос Линды. - И чем же ещё интересуется мой разлюбезный гирр Шлей? 
- Как сама понимаешь, Мейстро, от инккуба Петера в его положении добиться вразумительного ответа было трудно. Но насчёт книг - это точно. 
- Хорошо. Значит так. Заберёте Шлея в полночь к козлу. Лучше всего через окно. И не опаздывайте. Я прибуду в час ночи. Все ясно? 
- Да, Мейстро. 
Послышался звук открываемой двери и всё стихло. 
Голос говорившей показался Гюнтеру знакомым. Он опять поставил на воспроизведение закристаллизованную кювету, нашёл запись вчерашнего шабаша суккуб при сожжении уборочной машины и провёл идентификацию. 
Голос принадлежал суккубе Мерте. 
Гюнтер посмотрел на часы. 23.36. Оказаться в положении пострадавшего от ведьм полицейского, ему не улыбалось. 
Глава девятая 
Над крышей гостиницы вставала полная луна, заливая пепельным светом пустую площадь. Без единого огонька город выглядел мёртвым, покинутым и заброшенным - холодные лучи ночного светила пылью тлена покрывали стены домов, булыжник мостовой, обезличивая цвета машин на стоянке. 
Притаившись на сиденье "бьюика" Гюнтер наблюдал за окном своего номера. Поднимавшаяся из-за гостиницы луна мешала, слепила глаза, но менять точку наблюдения было поздно. Когда часы на башне стали приглушенно бить полночь (звукоизоляция салона "бьюика", к сожалению, была превосходной), Гюнтер хотел опустить стекло, но, передумав, покопался в сумке и прилепил на присоске к боковому стеклу микрофон-усилитель. Последние удары часов могильным звоном кладбищенской часовни ворвались в салон автомобиля. 
Ждать долго не пришлось. Но и различить что-нибудь определённое из-за слепящего полукруга луны, срезанного коньком крыши гостиницы, не удалось. Чёрный проём окна практически сливался со стеной, и Гюнтер пожалел, что в его "джентльменском" наборе промышленного шпиона нет бинокуляров для ночного видения. 
Донёсся неясный шорох, заскрипели открываемые шире створки окна, звук которых сразу заглушило недовольное воркование разбуженных голубей, устроившихся ночевать на карнизе гостиницы. В номере зажглись блеклые, сизые, как огни святого Эльма, светлячки, немного поблуждали по комнате и погасли. 
- Нет его, - послышался женский голос. - Но я чую его дух был здесь недавно. 
- Поищем на площади? - предложил другой женский голос. 
Рука Гюнтера непроизвольно скользнула под пиджак и нащупала под мышкой рифлёную ручку "магнума". Но тут он вспомнил, что поляризационные стекла "бьюика" в отражённом свете луны снаружи абсолютно непрозрачны. 
- Нет, - сказал первый голос. - Время дорого. Сегодня у нас праздник, и мы можем не успеть на поляну. А этот Шлей от нас никуда не уйдёт. Завтра ночью мы его найдём. 
- Был бы с нами кот, он бы его мигом нашёл! - с сожалением произнёс второй голос. 
- Завтра возьмём у Мейстры кота. А сейчас, в путь! 
Стукнули створки окна, на карнизе опять всполошились, захлопав крыльями, голуби, и Гюнтер увидел, как через конек крыши, пересёкши огромный диск луны, бесшумно скользнули три большие хвостатые тени. 
"Вот так похитили детей из госпиталя, - подумал он. - И гостиницу "Старый Таунд" громили также... И, вероятно, так же крали книги из библиотеки бургомистрата". Как ни реальна казалась мистика в Таунде, Гюнтер по-прежнему не верила её потустороннее происхождение. И хотя временной отрезок между пребыванием в городе гирра Фьючера, научного сотрудника несуществующего Сент-Бургского университета, и появлением здесь потусторонних сил был довольно велик, но между корректным, вежливым, больным туберкулёзом странным человеком, не поддергивающим брюк, и мрачными чудесами Таунда ощущалась пусть не четко обозначенная, но явная связь. 
Гюнтер подождал немного, затем достал из сумки приёмник и включил пятый канал. 
- ...Щепотку сушёной жабьей икры... - услышал он протяжный шёпот Линды, - ... восемь мышиных хвостиков... толчёный зуб еретика... каплю свернувшейся крови из сердца некрещённого младенца... 
По спине пробежали мурашки. Он выдвинул на приёмнике пирамидку локационной антенны. Подрагивая, как стрелка маятника, центральный усик указывал на север. 
- ... а теперь всё варить на синем медленном огне, - удовлетворённо закончила Линда. 
Гюнтер внимательно осмотрел площадь и тронул бьюик с места. 
Усик локационной антенны вывел его на окраину и указал на небольшой одноэтажный домик, притиснутый к старой, полуразрушенной городской стене. Гюнтер проехал мимо, вывел машину за город и остановил её на пустыре. Сумку брать с собой не стал, только взял из неё универсальную отмычку. Захлопнув дверцу "бьюика" он машинально похлопал себя по карманам и в левом кармане пиджака обнаружил лежащую там "грету". Он усмехнулся. Вооружен до зубов. 
Стараясь ступать тихо, он направился к домику Линды и осторожно заглянул в окно. В комнате мерцали призрачные блики, и ничего, кроме очага в углу, слабо тлеющего редкими голубыми языками пламени, и висящего над огнем большого котла, он не различил. Гюнтер достал универсальную отмычку, но воспользоваться ею не пришлось. Дверь была приоткрыта. Он постоял немного у входа, затем вынул из-под мышки "магнум". 
"Первым делом я пристрелю кота!" - зло решил он, распахнул дверь и шагнул в дом. 
У очага стояла голая, с распущенными волосами Линда и мешала варево в котле деревянной ложкой с длинной ручкой. У её ног ластился большой чёрный кот с металлическим ошейником. 
- Доброй ночи, - проговорил Гюнтер и добавил: - Линда Мейстро! 
- Ба! - не удивилась Линда и улыбнулась. - Мы его ищем, а он сам к нам! 
В её улыбке не было доброжелательности. В голубых отблесках пламени её лицо заострилось, приобрело отталкивающе-хищное выражение, зубы казались мелкими и острыми. 
- Ну, иди сюда, поросеночек наш! 
Линда перестала мешать варево и поманила его рукой. 
Гюнтер почувствовал, что его охватывает непонятная сонная слабость. Как бы со стороны он увидел, что делает шаг к Линде, а рука с пистолетом безвольно опускается. Огромным усилием воли он задержал следующий шаг и, превозмогая свинцовую тяжесть руки, попытался поднять пистолет. Кот угрожающе зашипел, распушил хвост и неторопливо двинулся к нему. 
Собрав остатки воли Гюнтер немеющими пальцами нажал на спусковой крючок. Пуля прошила кота насквозь, с визгом отрикошетила от каменного пола, но кот прыгнул. Ещё несколько пуль попали в кота на лету, прежде чем он мёртвой хваткой вцепился зубами в кисть Гюнтера.